Глава 5. Кодекс молчания
Ночь после их возвращения была самой долгой в жизни Амелии. Тело ныло от усталости, но мозг отказывался отключаться. Перед глазами стояли лица: перекошенное болью лицо того парня с родинкой, ледяной взгляд Вовы, цепь, свистящая в воздухе... и взгляд Туркина. Все время взгляд Туркина.
Она ворочалась на жестком диване, который Зима великодушно уступил ей, когда разошлись. Вова ушел к себе, Марат, кажется, задремал прямо за столом, положив голову на руки. Туркин исчез, сказав, что ему нужно проветрить голову.
Амелия смотрела на потолок, покрытый трещинами, и думала о цепи. О том самом золотом орле, который она видела мельком в тот роковой день. Теперь эта цепь обрела владельца. Имя. Толик-Чайник. Мысль о том, что он дышит тем же воздухом, спокойно спит где-то в своей квартире, пока ее мама — в сырой земле, вызывала в ней такую ярость, что хотелось кричать.
Тихо, чтобы не разбудить Марата, она поднялась и вышла в темный коридор, ведущий к черному ходу. Ей нужен был глоток воздуха. Холодный ночной ветер обжег лицо, и она с жадностью вдохнула, пытаясь прогнать кошмары.
Он сидел на обледеневших ступеньках крыльца, куря самокрутку. Туркин. Его широкая спина, освещенная тусклым светом луны, казалась каменной глыбой.
Услышав ее шаги, он не обернулся.
— Не спится, цаца?
— Я не цаца, — тихо, но твердо сказала Амелия, садясь рядом на холодный бетон. — Мое имя Амелия.
Он наконец повернул голову, и в лунном свете его лицо казалось высеченным из гранита.
— Знаю. Амелия Рустамовна. — Он сделал затяжку, дым вырвался в ночь седым облаком. — У меня тоже мать погибла. Не от бандитов. От пьяного хама за рулем. Он отделался условным сроком. Сказали, «неустановление личности» и «стечение обстоятельств». Красивые слова, да? Прикрывают чужое г...о.
Амелия смотрела на него, и впервые за весь вечер ком в горле начал понемногу рассасываться. Он понимал. Не на словах, а на деле.
— Я тогда поджег его машину, — продолжил Туркин с какой-то отстраненной жестокостью. — Старшие отгребли, но с тех пор я знаю — справедливости нет. Есть сила. И кодекс. Наш кодекс. Око за око.
— И это правильно? — спросила она, глядя на свои руки. Руки, которые сегодня толкали человека.
— Правильно? — Он горько усмехнулся. — Кто его знает. Это — единственно возможно. Иначе сожрут. Сегодня забрали мать, завтра — брата, послезавтра — тебя саму. Мы как стая, Амелия. Мы держимся вместе, потому что поодиночке нас легко сломать.
Он бросил окурок и растер его каблуком о бетон.
— Ты сегодня... держалась. Не все пацаны так смогли бы. Особенно в первый раз.
— Я испугалась, — призналась она, и в этом признании не было стыда, была лишь усталая правда.
— Все боятся. Только дураки не боятся. Важно, что ты сделала, когда стало страшно. Ты не сбежала. Ты ударила.
Он помолчал, глядя в темноту двора.
— Этот Толик... Он твой. Слово Туркина. Но по-нашему. По понятиям. Поняла?
Амелия кивнула. Она поняла. Это не будет быстрой расправой в темном переулке. Это будет вызов. Месть по правилам их жестокого мира.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не за что, — он поднялся, его суставы хрустнули. — Иди спать. Завтра... завтра будет тяжелый день. «Дом Быта». Все вылезут.
Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться. Его ладонь была шершавой, покрытой мозолями и свежими ссадинами. Но его хватка была твердой и надежной.
Амелия взяла его руку и поднялась. Они стояли друг напротив друга в холодной апрельской ночи — вспыльчивый громила из Универсама и девушка, пришедшая за местью. Ветер трепал ее волосы и куртку Туркина. Что-то между ними сдвинулось, перешло на новый, незнакомый и пугающий уровень.
— Амелия, — сказал он, прежде чем разойтись, и в его голосе прозвучала нехарактерная мягкость. — Если что... держись ближе ко мне.
Он развернулся и ушел внутрь, оставив ее одну с бешено колотящимся сердцем и новым, странным чувством, которое было сильнее страха и слаще мести. Она была не одна.