Глава 4. Исповедь кассирши
Они вернулись в штаб на рассвете, серые и уставшие. Адреналин выгорел, оставив после себя только тяжелую усталость и запах чужой крови, въевшийся в одежду. Марат сразу рухнул на стул, безучастно уставившись в стену. Вова молча принялся чистить ствол травмата, его лицо было каменным. Зима расстелил на столе свою карту, но взгляд его был отсутствующим.
Только Туркин казался неистощимым. Он ходил по комнате взад-вперед, как раненый зверь, его кулаки то сжимались, то разжимались. Время от времени он бросал на Амелию быстрые, колючие взгляды.
Именно он и нарушил тишину, резко остановившись перед ней.
— Ладно, цаца. Разводку с «Чайниками» мы провернули. Но стоп. Весь сыр-бор из-за тебя. Так почему? — Его голос был хриплым от усталости и невысказанного вопроса. — Сидела бы себе в своей конторе, собирала бабки, жила бы тихо. Родители, наверное, при деньгах. А ты вячелась в нашу грязь по уши. Объясни. Чего ты бежала к нам? Не для денег же. И не для приключений.
Все подняли на нее глаза. Даже Вова оторвался от своего оружия. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и неизбежный.
Амелия почувствовала, как подкатывает ком к горлу. Она медленно поднялась с табурета, обвела взглядом их всех — мальчишку, солдата, стратега и громилу. Эти стены, пропахшие потом и махоркой, стали для нее за одну ночь и тюрьмой, и убежищем.
— Вы думаете, я из благополучной семьи? — начала она тихо, и голос ее дрогнул. — Папа — преподаватель. Да. А мама... мамы нет. Ее убили пять лет назад. Ограбление. Универсам «Восход». Ее там и нашли.
В комнате стало тихо. Марат перестал крутить в руках пустую гильзу.
— Никого не нашли, — продолжила Амелия, глядя в пол, словно видя там ту страшную картину. — Следователь сказал: «Бытовуха, мол, сами разберемся». Не разобрались. А я... я видела того типа, который за ней ушел в тот день. Мельком. Из окна. Высокий, в кепке. И с цепью на шее. Золотой, с орлом.
Туркин замер.
— Цепь? — переспросил Зима, и в его голосе прозвучала первая нота понимания.
— Я ее видела снова. Месяц назад. На шее у Анатолия, «Толика-Чайника». Он как раз к нашим барахольщикам пришел с «братвой» дань собирать. Узнал бы ее из тысячи.
Она наконец подняла на них глаза, и в них горели слезы ярости и беспомощности.
— Я ходила в милицию. Мне сказали: «Детка, фантазии — это хорошо, но Толик — человек уважаемый, предприниматель. Какие доказательства?» А доказательств не было. Только моя память. И ненависть.
Амелия с силой сжала кулаки, ее ногти впились в ладони.
— Я устроилась к ним кассиром. Думала, найду что-то, подслушаю. А потом узнала, что они и «Теплоконтроль» договорились вас стирать. И поняла... Это мой шанс. Вы — единственные, кто не боится с ними воевать. Вы — единственный шанс подобраться к нему близко. Не для того, чтобы его посадили. — Она посмотрела прямо на Туркина. — Для чего-то другого.
Она выдохнула, скинув с плеч тяжкий груз.
— Так что эта война... Она не только ваша. Она и моя. И она должна быть, потому что иначе такие, как Толик, будут всегда считать, что им все можно. Что они могут отнять у девчонки мать, а потом прийти и отнять у пацанов их район. И всем будет на это плевать.
В комнате повисла долгая, тягучая тишина. Первым нарушил ее Марат.
— Вот это поворот... — прошептал он, и в его глазах читался неподдельный ужас.
Вова медленно кивнул, его каменное лицо смягчилось на долю секунды. Он понимал потерю лучше других.
Зима снял очки и принялся методично протирать их крайом рубахи.
— Цепь с орлом... — проговорил он задумчиво. — Да, у Толика такая есть. Его талисман. Никогда с ней не расстается. — Он посмотрел на Амелию уже не как на инструмент, а как на человека. Со своей болью и своей целью. — Значит, всё так и есть.
Туркин подошел к Амелии вплотную. Он не сказал ни слова. Просто смотрел на нее, и в его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. Было жесткое, почти братское понимание. Он протянул руку и сжал ее плечо. Коротко, по-мужски. Почти как похлопал бы по плечу Вову или Марата после удачно проведенной схватки.
— Значит, война, — просто сказал он. И в этих двух словах был и приговор, и клятва.
Больше ничего не нужно было объяснять. Амелия перестала быть чужой, перебежчицей с сомнительными мотивами. Ее боль стала их болью. Ее месть — их делом чести.
Война из борьбы за территорию превратилась во что-то большее. В крестовый поход.