Глава 5. Вкус коры и тени в ночи.
Ночь первого дня в Резбладе стала настоящим испытанием. Алин не спал. Мучительный голод не давал сомкнуть глаз, скручивая желудок болезненными спазмами. Со всех сторон давила глубокая тишина леса, лишь изредка нарушаемая треском сучка или неясным шорохом. Каждый такой звук заставлял сердце замирать, а в голове тут же возникали тени двух силуэтов у реки. Постоянная мысль о том, что в этом лесу есть кто-то ещё, кто-то опасный, превращала минуты в часы.
Наконец, наступило утро. Алин не смог сомкнуть глаз. Он поднялся с первыми лучами солнца, когда небо только начинало светлеть за плотными кронами деревьев. Каждая жилка ныла от напряжения и бессонницы, но холодная решимость гнала вперёд. Он сразу же отправился к реке, рассудив, что на рассвете там, скорее всего, никого не будет.
Холодная озёрная вода обожгла лицо, когда он опустил в неё руки. Он умылся, и ледяная влага, казалось, прояснила не только тело, но и мысли. Голова перестала гудеть, а туман от бессонной ночи рассеялся. Алин принялся осматривать берег, затем осторожно заглянул в глубину озера. Вода была чистой, но скольких бы усилий он ни приложил, ничего, кроме собственного бледного отражения, он не увидел. Глубина казалась бездонной, скрывающей любые признаки жизни.
Разочарованный, он принялся исследовать чащу леса. Голод преследовал его по пятам, превращая каждый шаг в мучение. Он искал хоть что-нибудь: ягоды, съедобную зелень, корешки. Но на глаза попадались лишь густые заросли незнакомых трав и странные цветы, похожие на ромашки, но с неестественно ярко-красным окрасом, что отбивало всякое желание к ним прикоснуться. Его деревенский опыт подсказывал: чем ярче, тем опаснее.
Алин двигался медленно, шаг за шагом, чувствуя, как ноги становятся свинцовыми, а в мышцах появляется предательская дрожь. Иногда он натыкался на деревья с глубокими трещинами по коре. С отчаянием, граничащим с безумием, он старался отломить пару кусков коры и спрятать их в карман. Это было не еда. Это было отчаяние в кармане.
Ближе к полудню лес начал редеть, а затем и вовсе распахнулся, открывая впереди бескрайнее, открытое поле. Алин замер. Он не рискнул выходить на эту просторную, уязвимую местность. Инстинкт кричал об опасности, ведь на открытом пространстве он был бы виден за километры.
Вкус коры ничем не отличался от вчерашней палки, думал он, но кора имела более приятное похрустывание. Медленно, но верно, хоть и ненадолго, голод утихал. Однако это не давало сил. Каждый шаг давался всё труднее, как будто он шёл по зыбучим пескам. Понимая, что нужно отдохнуть, он отправился в сторону хижины.
По дороге он снова решил попить холодной озёрной воды. Подойдя к берегу, Алин заметил те два силуэта. Они снова были там. В этот раз он видел их во весь рост: первый силуэт принадлежал высокому существу, чем-то схожему с женщиной, а рядом был силуэт поменьше, как у ребёнка. Единственная отличительная черта, что не походила на человека, была странная, вытянутая форма их голов.
Сердце Алина забилось сумасшедшим набатом, перехватывая дыхание. Руки сами собой потянулись к тупой палке. Хоть его любопытство и желало увидеть их поближе, ледяная хватка ужаса была сильнее. Это могли быть те самые "люди", о которых предупреждала Триада, или что-то гораздо хуже. Он резко развернулся, прижимаясь к тени деревьев, и обошёл озеро по широкой дуге, скрываясь от чужих глаз, прежде чем вернуться в свою хижину.
Под закатом солнца голод снова дал о себе знать, но Алин имел при себе небольшое количество коры дерева. Он начал медленно пережёвывать её, и каждое похрустывание отзывалось в сознании, открывая портал в воспоминания о другой жизни, о которой он давно старался не думать. Мама, готовящая ароматную пюрешку с сочной котлетой. Или его любимое блюдо — золотистые макароны с тягучим сыром. По его лицу потекла одинокая слеза — не от голода, а от острой, невыносимой тоски по тому, что было навсегда потеряно, по миру, который он когда-то так ненавидел, но который теперь казался недостижимым раем.
С этими воспоминаниями он, наконец, провалился в тревожный, но глубокий сон.