Мудило

Сразу после школы Джон сбривает волосы ежиком, думает, чтобы состричь ресницы, но откладывает ножницы на место. Вешает на крючок табличку «Не заходить» — удобная штука — и плотно закрывает дверь в комнату на случай, если мамаша решит завалиться. Расстегивает пуговицы и швыряет рубашку мятой на пол, вылезает из неудобных брюк и твердым шагом, насколько способны эти худые ноги, проходит к зеркалу и, задрав голову, с отвращением рассматривает ебанные девчачьи ключицы. Кости выпирают, натягивая тонкую бледную кожу, кадык подрагивает. Джон сглатывает. Сука.

Какой же ты урод, Мудило...

Педик.

Еще раз меня так назовешь, отхватишь еще больше. Понял?

Прости...

Мудак не услышал этого избитого слова Мудилы.

И что с тобой не так, Мудило?

Взгляд резко останавливается на ресницах. Хмурится. Тяжело выдыхает.

Джон опускает глаза вниз и встречается с выпирающими ребрами. Твою мать, их реально можно пересчитать. Мамка вообще кормила этого дохлика? На груди не растут волосы, под мышками Джон замечает несколько волосинок, на ногах светлые, почти не заметные. Острые колени. Стопы обезьяны.

Почему именно его тело? Почему вообще именно он? Джон верой и правдой служил своей стране, и за это он заплатил.

Не он, а облезлая крыса в обличии лучшего друга должна торчать тут.

Хочется разбить зеркало. Хочется видеть, как трещина будет тянуться вверх, к оправе. Хочется слышать этот треск и не видеть нового себя.

И Джон резко замахивается. Бьет больной рукой по зеркалу, то падает и разбивается. Незажившие раны вновь кровоточат.

Пусть.

С костяшек падают капли крови, разбиваясь о голый паркет. Острая боль не причиняет неудобства. Наоборот. Джон рад вновь чувствовать ее.

Рад, что он еще может что-нибудь сделать.

Он слышит дыхание матери. Почти ощущает, как ее рука прикасается к дверной ручке. Ловит ее взгляд на табличке. Чувствует какое-то отвратительное тягучее чувство внутри. Иди нахуй, Мудило.

Иди нахуй!

Джон раздавил множество сильных людей. Разломил и съел.

Мудиле не жить.

День, два, и от него ничего не останется. Джон сделает все, чтобы стереть его с лица земли.

Звонит мобильный.

Норма.

Что ей нужно?

«Прости, я сегодня не смогу пойти, — с первой секунды начинает тараторить Норма. — Мне нужно остаться с младшей сестрой. Родители уезжают», — вздыхает. Джон закатывает глаза. Отлично. Вообще замечательно. Он и так никуда не собирался. Говорит: «Я приду к тебе».

Не спрашивает, удобно ли ей. Не интересуется, не против ли она. Поставил в известность. Он так привык.

Что ж, стоит тебе наконец-то стать настоящим мужчиной.

Отступает и наступает на осколок.

Черт. Черт. Черт.

Не обращая внимания на боль, Джон подходит к стене и первым делом срывает все плакаты какой-то группы педиков. Кидает на пол счастливые фотографии.

Педик.

Это слово выжгло в груди огромный отпечаток. Если бы Мудак не был подростком, Джон бы убил его. Потому что никто и никогда не посмеет его так называть.

Хватит с него этих лилий. Джон хочет, чтобы от его спального белья просто тупо пахло свежестью. Этот запах не раздражает, этот запах не щекочет в носу. От него не хочется чихать и чесаться.

Мнет белую простыню и кидает ее в пустую корзинку для грязного белья.

Идет к гардеробу и выбрасывает одежду на пол, испачканный кровавыми следами, пинает ее яростно до самой двери. Знаешь, где должны гореть твои зауженные облегающие джинсы? А, Мудило?

Проходит к рабочему столу — корчится от боли — выдвигает ящики и внимательно исследует их. Натыкается на черный кожаный блокнот и без сомнения выбрасывает его. Натыкается на всяческие учебники, тетрадки. Мудило завалил себя книгами, но оценки хромали на своих двоих.

Чем же ты занимался в свободное время, Мудило?

Взглядом случайно натыкается на пластиковую карту. Помнит, как пользуется им мамаша, и натягивает слабую улыбку.

Солнце медленно катится к горизонту. Первые закатные лучи огромным пятном застывают на голой стене. Только сейчас Джон замечает жуткий беспорядок и одновременно порядок в (СВОЕЙ) комнате.

И груз с плеч катится к чертям.

Джон вылепит из этой некачественной глины самого себя. Сделает хоть немного похожего на человека.

Телефон звенит в очередной раз, и эта дебильная мелодия играет на нервах. Секунда. Мгновение. Он слышит шаги мамаши. Смартфон разлетается вдребезги. Обычный раскладной выдержал бы ядерную войну.

Порез оказывается несерьезным, но тело Мудилы слишком чувствительное. Как у девчонки.

А вот костяшки кровоточат более чем серьезно. Кажется, даже пальцы медленно начинают неметь.

За спиной у боли всегда прячется сила.

Одевается во все то, что кажется не пидорасным на первый взгляд, кое-как натягивает неудобную обувь (теперь боль вдобавок делается жгучей) и резко открывает дверь, отчего мамаша слегка вздрагивает. Они переглядываются, и Джон пропускает женщину оценить масштаб катастрофы. Она охает, когда видит комнату в неприглядном виде. Словно ожидала увидеть здесь что-то другое, когда сама прекрасно слышала, как сын разносит комнату.

— Убери, — четко бросает Джон. — Пожалуйста, — говорит он, а не Мудило. Мудило сейчас зализывает раны где-то глубоко внутри.

Заперт под огромный замок, ключ потерян.

Дорожки назад не найти.

Впереди дорога в торговый центр, впереди непонятная карта и неразложенные мысли. Впереди новая жизнь.