Месть жнеца

Кошмары, в которых он вновь и вновь убивал людей своими силами, появились так же внезапно, как и в прошлый раз. Только в этот раз они не спешили уходить, зато смешались с воспоминаниями из Академии, которые, в отличие от кошмаров, не были плодом воображения.

- Эй, чудила! - вновь и вновь оскорбления Герберта летели в сторону Канаэ, подобно острым стрелам. - Ты все еще здесь, а я все еще отлично себя чувствую, так в чем же дело?

Канаэ не знал, как заставить его бояться, не уничтожив при этом хрупкие остатки доверия со стороны окружающих. Тебя опасаются, когда ты не такой, как другие, но если показать всем воочию, то он навсегда закроет себе путь к установлению доверительных отношений с другими детьми.

- Ты можешь просто не трогать меня, и я не буду даже вспоминать о твоем существовании, - произнес он, пожав плечами. - Я не в настроении ссориться с тобой, ни для кого из нас это не будет хорошим исходом.

- Я не боюсь тебя, - Герберт надменно задрал подбородок, подходя все ближе и ближе к Канаэ. - Думаешь, можешь мне угрожать?

Канаэ отнюдь не был глупым ребенком, но сейчас ему казалось, что либо он не понимает чего-то, либо же сам Лиман, потому что в своих словах он не находил угрозы, как бы не старался заметить. Ни скрытого смысла, ничего, кроме простой просьбы о перемирии, которая канула в воздухе, когда дело касалось здравых диалогов с кем-то вроде Герберта.

Он становился докучливой занозой в жизни Канаэ, и тот отчаянно хотел избавиться от этой проблемы.

- Я просто прошу тебя оставить меня в покое, пока никто из нас не пострадал.

- А я просто говорю тебе, что я не веду переговоров с магами, - Герберт наклонился, заглядывая прямо в его глаза. - Мы убиваем таких, как ты.

- Таких, как я, больше нет, - (и откуда только силы взялись?) произнес Канаэ, поднимая взгляд.

Ему говорили не ввязываться в конфликты, быть тихим, спокойным и не искать неприятностей, но что было делать с тем, что неприятности сами находили его? - Я не родился магом, я не выбирал быть магом, так может, хватит уже нервировать меня? Вдруг я е выдержу и действительно сделаю из твоего мозга кашу?

Герберт сжал зубы, скрипя ими от злости, но оглянувшись, заметил множество голов, повернутых в его сторону. Он не блистал умом, скорее равняясь на тех, кто решал проблемы силой, а не изворотливостью, но сейчас даже ему было ясно: затевать драку у всех на глазах - себе же дороже.

- Мы еще обсудим это, - он улыбнулся той улыбкой, которая совсем некстати смотрелась на лице ребенка, зато очень хорошо подошла бы жестокому убийце.

В этот момент Канаэ подумал о том, что порой бывают случаи, когда запреты приходится нарушать.

***

Доски поскрипывали у него под ногами, когда он направлялся в свою комнату из библиотеки, держа книги в руках и прижимая их к груди. Канаэ думал о том, соизволят ли они поменять пол, или однажды его ноги пробьют старую гниль деревянного пола, думал о том, как успеть сделать все задания, закончить отчет по работе с исследованиями магии и какое оружие против каких стоит использовать, а еще о том, как бы успеть забежать в медпункт и взять у врача мазь для повреждённых ребер.

Он точно не думал о Герберте, а потому само по себе столкновение с ним в пустом коридоре стало для Канаэ неожиданнее, чем могло бы.

Будь он постарше, возможно, понял бы, что угроза Лимана была не пустым звуком, и что обычно в таком случаях не стоит ходить самому по пустующим местам, но у Канаэ были иные мысли, и он точно не думал так, как это делал Герберт.

- Вот ты и попался, ведьмёныш, - проишипел мальчишка сквозь зубы, разминая руки. Канаэ подумал о том, что не стоит говорить ему про свои сомнения касательно существования подобного слова, однако совсем помолчать не удалось:

- А самому никак, да? Силенок маловато? - кинул быстрый взгляд на двух мальчишек, стоящих позади Лимана, что, впрочем, лишь разозлило того еще сильнее.

- Бейте его, но не по лицу, и не по рукам, - произнес он надменно. - Я слышал, его ребра все еще болят после тренировок.

Первый удар был скорее неожиданным, чем болезненным: Канаэ упал на колени, книги оказались разбросаны рядом. Это было одно простое движение, которое он мог бы блокировать, не будь чересчур удивлён и растерян нечестной дракой, походящей на избиение. Колени больно саднили, встретившись с твердой поверхностью пола, но от следующего удара ему удалось увернуться: Канаэ перекатился вбок и предпринял попытку подняться на ноги. Впрочем, попытка была бесполезна настолько же, насколько неудачна: один удар в челюсть со стороны самого Герберта повалил его вновь.

Канаэ не было страшно и больно настолько, что он мог бы заплакать, к тому же, он никогда не позволял себе слез, и даже самые болезненные удары переносил без единого звука. Но кое-что в этом всем было намного хуже, чем просто избиение слабого: каждый пинок, каждый их удар, и неважно, достигал ли он цели, словно ломал замок в тщедушном детском теле, ломал замки, о существовании которых он и сам не подозревал, и что-то ему подсказывало, что это не кончится хорошо для всех присутствующих.

- Прекратите, - хрипя и сплевывая кровь на дощатый пол, произнес Канаэ. - Умоляю вас, вы можете навредить себе.

- Че ты сейчас сказал? - осклабился один из мальчишек - Канаэ впервые видел его, очевидно, тот учился в другой группе -, присев рядом с ним и глядя в глаза. - Ты не в том положении, чтобы угрожать нам.

- Вы не понимаете... - алые капли казались ему чужими, инородными, но не пугали - не так, как то, что грозило смести весь коридор в одно огромное ничто (или нечто). - Я не могу... контролировать это.

Взрыв, эмоция, соблюдение рамок - все, что когда-либо казалось важным, постепенно теряло смысл, превращаясь в пыль, но Канаэ знал, что здесь было нечто большее, чем просто взрыв. Ударная волна могла бы задеть любого из них, но ему она навредила бы больше всего, если не своей силой, то во всяком случае, своей отдачей.

Волна была опасной, надвигающейся стремительно и растущей с каждым их ударом, и плотина, которую он так тщательно строил, вот-вот должна была сломаться.

Когда он не мог себя контролировать, он уходил туда, где никого не волновал его самоконтроль, потому что он был ходячей бомбой замедленного действия без возможности деактивации. Но сейчас этот прием не сработал бы, сейчас все было иначе.

Канаэ закрыл уши руками и начал считать - каждый удар, каждый вздох, фокусируясь не на том, чтобы оставаться в сознании, а на том, чтобы не потерять остатки контроля.

Он должен был сам решать проблему с контролем, ведь никто, кроме него самого, не мог этого сделать, и никто бы не смог его научить.

На три секунды вдоха пять секунд выдохов, а затем - наоборот. Оставаться слабым, но не вредить другим. Учеба здесь - привилегия.

- Убирайся туда, откуда выполз, червяк, - плевок в лицо от каждого из них был куда более болезненным и постыдным, нежели последующие удары. - Тебе не место среди нормальных людей.

Канаэ закрыл глаза, понимая, что не в силах бороться, да и желания уже не было, позволяя барьеру рухнуть под огромным потоком чего-то столь мощного, что сердце колотилось слишком сильно. Взрыв, импульс от долго сдерживаемой силы, которую он ощутил каждой клеточкой тела.

Все вокруг взорвалось и рассыпалось на множество светящихся частичек, а затем Канаэ открыл глаза, страшась поднять голову с пола и осмотреться.

Вспышка задела Герберта, который стоял к нему ближе всех - на секунду Канаэ испугался, что мальчишка мертв, но затем услышал едва слышные вздохи. Кровь тонкими струйками сочилась из носа по губам, сочилась из ушей и заливала щеки, капая на шею и плечи. Двое его прихвостней оказались лежащими где-то позади.

Канаэ, не в силах подняться на ноги, подполз к Лиману и потряс его за плечи, в надежде на то, что он очнется, но мальчишка не подавал никаких признаков жизни, хоть Канаэ и был уверен, что он не убил его. С каждой проходящей секундой эта уверенность таяла, как туман, и в конце концов он смог лишь обхватить себя руками и опустить голову вниз, рассматривая узоры на досках.

Он не знал, как долго он так сидел, но после ему рассказывали, что обнаружили их всех в таком же положении, как помнил Канаэ, и что он постоянно повторял слова «я не убийца». Первым делом изолировали его, как опасный для общества объект, а затем начали хлопотать вокруг Герберта, благо, двух других задело лишь слегка. Всем было плевать на то, что творилось в его душе, с его телом, никто не беспокоился, что все это время Канаэ терял сознание, а затем вновь просыпался, видя перед собой лицо Лимана, и ему казалось, что он винит его во всех грехах человечества.

Канаэ узнал позже о том, что Герберт оглох на оба уха, и пусть слух немного удалось восстановить, он уже не смог бы стать Зорчим. Он вообще не мог стать кем-то действительно значимым, потому что стал инвалидом.

Канаэ вспоминал об этом каждый раз, когда думал о новом взрыве, и каждый раз лицо Лимана являлось ему и напоминало о последствиях. Он знал, что сотворил, и никакое наказание не могло стать более сильным, чем то, которое он сам себе присудил: чувство вины и отречение от любого, даже самого безобидного использования магии.

Эта сила была оружием, и никто не мог научить его, как им пользоваться, а если научить было невозможно, Канаэ твердо усвоил урок: такое оружие лучше убрать подальше и никогда больше не вспоминать о нем.

Он разрушил жизнь человека из-за издевок, но никто не смог помочь ему справиться с этим. Ему пришлось научиться самому.

***

Если бы год или даже несколько месяцев назад Канаэ сказали, что однажды он произнесет подобные слова - когда дело касалось магии, все вызывало у него отторжение и недоверие - он бы посмеялся в лицо. «Подобными словами» было то, что уже нельзя было забрать назад, отменить ил уничтожить, потому что все, сказанное вслух, обретало оболочку и место в памяти.

- Повтори, - Тиг, казалось, не верит собственным ушам, - а то кажется, мне послышалось, что ужасный ненавистник магии Канаэ де Ливен согласен на тренировки с магией.

Канаэ чувствовал себя подопытной крысой, животным в цирке, которого заставляли вновь и вновь выполнять омерзительный постыдный номер.

Когда ночью от проснулся с взмокшими от пота волосами и холодной кожей, покрытой мурашками, Канаэ осознал, что возможно, вариант, предложенный Тиг, был единственным его шансом прекратить эти мучения, и научиться контролировать то, что так сильно рвалось наружу.

Он устал окрашивать руки кровью невинных, но кто знал, сколько подобных случаев могло произойти, не начни он действовать?

Маги, которых ты убивал, тоже могли быть невинны. Кто сказал, что дети не заслужили жизни?

Все чаще и чаще в голове крутились мысли, которые он гнал как можно дальше, и которые настигали его в кошмарах. Опасность была не в том, чтобы раскрыть себя, а в том, чтобы не оступиться. Это было испытанием на прочность, и ему казалось, что он уже начал проваливать его.

- Ты говорила про обмен знаниями, кажется? - он откинул со лба прядь светлых волос - возникла беглая мысль, что пора бы что-то сделать с этой длиной - и окинул взглядом фигуру Тиг. - Конечно, сделать из тебя воина вряд ли получится, но кто знает, быть может, ты не так уж безнадежна.

Услышав его слова, Тиг засмеялась - кажется, впервые он слышал не насмешки и не язвительные смешки, а действительно искренний и чистый смех. Ему подумалось, что это должно было стать новой мелодией, которую можно слушать вновь и вновь.

- Что заставило тебя передумать? - в конце концов спросила она, направляясь к библиотеке. - Ты был столь категоричен, когда мы в последний раз говорили об этом.

Канаэ не знал, как объяснить ей всю гамму чувств в нескольких словах, потому что это была одна из тех проблем, когда его язык чувств был сильнее языка, которым он общался, и передача с одного на другой становилась несколько сложной задачей.

- Мне давно не снились кошмары, - начал он, полагая, что это и должно было быть точкой старта, - я вспоминал случай из Академии, когда впервые понял, что у меня нет четкого понимания, чего я стою и что я могу. Я всегда был для остальных адептов кем-то вроде диковинки, очень опасной диковинки. Когда уважение заработано страхом, оно не может считаться уважением. И сегодня ночью я вспомнил все, что я чувствовал в тот момент, когда узнал, что лишил своего обидчика слуха. Я взорвался, не смог сдерживаться, но пострадал от этого не я. Твои слова о том, что сдерживание может погубить меня, стали странным самобичеванием - что-то в духе «как долго я продержусь, прежде чем умру от этого», но затем пришло осознание ударной волны. Я не думаю, что кто-то должен страдать из-за моих ошибок.

- Ты решил, что, если не научишься контролю, пострадают другие? - она приподняла брови в недоумении. - Здесь нет тех, кто слаб и не смог бы защититься от этого. От любых проявлений.

- Там, в Керчине... - он замялся, словно не зная, как сказать это правильно, - ты не смогла защититься от моих способностей, потому что была истощена погоней. Но я говорю не о магах, я говорю обо всем в целом. Ты не думаешь, как стратег, ты не считаешь наперед. Ты солдат, и если тебе был отдан приказ найти талисманы, ты его выполнишь. Но за то время, что я находился тут, у меня была возможность подумать, и я пришел к осознанию того, что после артефакта будет что-то еще. Я не знаю, что будет после конечной, но я определенно точно хочу быть готов ко всему, что может произойти.

Очередная полуправда, спрятанные в сумраке мотивы - он уже не знал и сам, где была истина, а где было то, что он так отчаянно пытался скормить мятежникам.

- Корсен одобрил нашу миссию, - произнесла Тиг чуть погодя - он видел, что она тщательно обдумывает каждое его слово. - Сказал, что мы поедем завтра, но приказал взять лошадей возле Битема и не светиться там с магией.

- Оттуда до Дэмерунга почти день пути на лошади, - произнес Канаэ, нахмурившись. - В чем проблема воспользоваться порталом, если это так срочно для вас всех?

- Проблема в том, что это - территория Восточной Гхьербии, - произнесла Антигона тоном, словно объясняя ребенку очевидное. - Там много магов, куда больше, чем на западе или в центре, и не стоит привлекать внимания к местам, которые служат ком-то убежищем. Олсальд тебе пример, почему превентивные меры лучше устранения последствий.

- Думаю, что я смирюсь с ездой на лошади, пусть кэйль мне больше понравился бы.

- И все сразу решат, что мы либо Зорчие, либо важные фигуры общества, - язвительно усмехнулась Тиг. - Нам не нужно лишнее внимание.

- Пожалуй, да. У меня тренировка через час, если только тебе не нужна моя помощь, разреши откланяться, - едва сдерживая смешок, произнес Канаэ, засунув руки в карманы штанов, - боюсь, что еще немного и я действительно начну жалеть об этой затее.

- Обсудим позже время для всех твоих тренировок, - произнесла Антигона, направляясь в противоположную сторону. - Корсен дал добро на твое участие в миссии, но, по правде говоря, согласие касательно магических тренировок все еще вводят меня в сомнения.

- Знаешь... - растягивая слова, Канаэ пытался сформулировать мысль так, чтобы она выглядела достаточно правдоподобно, - кое-кто сказал мне, что я слепой, раз не хочу увидеть что-то иное, кроме того, что хочется мне. Возможно, пора попробовать сделать это, но мне может понадобиться помощь с прозрением.

Он мог говорить с бравадой, создавать видимость того, что все отлично - здесь даже не требовались магические иллюзии, ведь это было столь просто - дать другим то, что они хотят видеть - но если признаться себе самому, то Канаэ пугало то, к чему это все шло. Странного рода страх появился впервые тогда, когда он достал костюм Зорчего сегодня утром, и глядя на него, понял, что не в состоянии его надеть, словно в одночасье он перестал быть достоин этой одежды. Он смотрел на яркий знак на кожаной куртке, узоры на перевязи для оружия и герб, вышитый по всей ширине темно-серого плаща, и чувствовал, что внутри что-то ломалось.

Он не смог сменить привычную белую рубашку и штаны на боевое облачение, и теперь он уже не знал, что будет делать дальше. Эмоции, которые он был не в состоянии передать, отлично передавали горящие в огне неотправленные письма, а довершением стал плащ, нитки которого съеживались от жара, и кажется, это могло бы символизировать новое начало, но по правде говоря, Канаэ просто считал, что он обесчестил Зорчих и лишился права на то, что надеть этот плащ - вместе с ним горели его мечты.

Языки пламени облизывали бумагу, темную ткань, а он лишь наблюдал, стараясь держать в голове единственную мысль, которая помогала ему не сойти с ума.

Я делаю это ради своей страны. Я не могу помочь ей иначе.

Однако эта мантра уже переставала быть действенной, ибо все чаще он задавал себе вопрос: где же начинались его собственные желания и в какие дебри уходила корнями его преданность?

***

Пряди волос падали на темный пол, а Сейтон казалось, что она лишается части своих воспоминаний.

Умом она понимала, что яркий огненный цвет волос привлекал бы к ней внимание, но боль от осознания крайней надобности маскировки оставалась все такой же мерзкой и колючей.

Ей пришлось пожертвовать многим - внешностью, психикой, положением - но сейчас она осознавала, что все это меркло по сравнению с заданием, которое ей поручили. И пусть никто не считал ее достаточно талантливой или стойкой, чтобы остаться в порядке - что для них было ее порядком? - она знала, что ее цель четкая и ясная, и что несмотря ни на что, она все еще подчиняется чужим приказам.

Кажется, Сейтон уже переставала быть Зорчей, и тогда на ум пришла мысль, что возможно, кое в чем все эти люди оказались правы: Сейтон Ламерт умерла там, в Олсальде, вместе с Лотером и Анико, и сейчас она чувствовала, что теряет остатки себя, словно создавая иную личность.

Шрам на брови напоминал ей о шрамах иного рода, но позволял сконцентрироваться на цели и ее задании.

Рыжие пряди продолжали падать на пол, словно утекали куски ее прошлого, и она надеялась, что, когда все это закончится, она не потеряет себя полностью.