Месть жнеца

Оскал острой улыбки резал Сейтон едва ли не по шокированному лицу, но она не знала, что может сказать в оправдание. Слов не находилось, потому что она не готовила подобного - как можно объяснить представителю высшего совета, что ты вовсе не собирался подслушивать и лишь хотел поговорить с начальницей?

- Кажется, нам с тобой есть о чем поговорить, ты так не считаешь? - Алтман, сохраняя все то же приторно доброе выражение лица - смотря на него, Сейтон очень хотелось поправить его лощеную рожу - указал по направлению к выходу.

- Чтобы вы там не думали, - хрипло ответила Сейтон, переставляя деревянные от страха ноги и думая обо всех своих провалах - пожалуй, этот мог войти в число самых крупных, - но я не собиралась подслушивать ваш разговор. Ну, по крайней мере поначалу.

- И что же ты хотела, милая моя?

Лицемерная доброта не могла скрыть от Сейтон то, что она видела - лживый, проеденный червями тщеславия человек стоял рядом с ней и сочился гноем, прикрывая его маской, иной оболочкой. Алтман Видмер являл собой пример зла куда большего, чем маги: зла под маской добродетели.

- Мне нужно поговорить с лэсау по поводу событий Олсальда, - пережевывая слова, прежде, чем их выплюнуть в его лицо, произнесла она, - я знаю, что нам запрещено вмешиваться в расследование по делу Канаэ - конфликт интересов и все такое - но я хочу подать официальный запрос на поиск беглеца, и хочу вернуть его сюда, притащить за шкирку и заставить посмотреть на то, что он сделал.

- Я соболезную по поводу гибели твоих друзей, - сочувственно произнес Алтман, но Сейтон так и не поняла, искренне ли, - но чего именно ты хочешь добиться?

- Несколько раз я все задавала себе вопрос: какого ему было тогда? А потом спрашивала себя, как он чувствует себя сейчас? Ощущает ли вину? Сожаление? Что еще ему нужно сделать, помимо предательства всей страны, чтобы заставить меня ненавидеть его так сильно? Я восхищалась им. А теперь я восхищаюсь лишь той его частью, которая научилась так маскироваться - должно быть, он поистине мастер в этом деле. Вы спрашиваете, чего я хочу, н вы точно хотите услышать? - Сейтон посмотрела в глаза Алтмана, и он прочел там такую сильную ненависть, что ему и самому стало очень не по себе. Видмер подумал, что не хотел бы становиться на ее пути, иначе ничто бы не помешало ей убить и его заодно.

Тем временем Сейтон продолжала свою тираду:

- Я хочу найти его и притащить сюда, заставить его посмотреть мне в глаза и увидеть, что он сделал со мной. Пусть смотрит на могилы Анико и Лотера и ощущает все то, что ощутила я. Я заставлю его возненавидеть себя, а затем я убью его - за все то, что он совершил.

Алтман жевал нижнюю губу, нахмурившись - явный признак того, что он в глубоких раздумиях.

Видмер был хорошим манипулятором, имел власть и хотел еще больше. Алтман смотрел на картину в целом и думал о контроле, а затем о тех, кто вредил механизму. В отличие от Канаэ, Сейтон не была так опасна, но ощущение, что она сломана, что ее мозг поврежден, отчетливо проступало в его сознании. Она была сгустком неконтролируемого гнева - именно такие чаще всего ломали систему, и именно такие могли сделать правильный ход, когда было что поставить на кон.

Алтман вел опасную игру, когда продумывал свой план, но мысль, что уж лучше иметь подобного человека на своей стороне, тешила сознание. Он хотел предложить ей то, что угодило бы им обоим, не говоря обо всей правде, которую хранил в сознании - этой правде нельзя было вылезать наружу.

Именно поэтому он взвешивал каждый шаг, каждое решение, учился смотреть вперед и продумывать все ходы. Когда играешь по-крупному, нет времени размениваться по мелочам, и жизнь пары людей не стоит жизней множества, и уж точно не стоит открытия тех тайн, которые не просто так звались правительственными. Алтман думал, что лучше кинуть кость, и заставить собак выть в попытке схватить ее, но ему не стоило играть с теми, кто все еще оставался под собственным контролем.

Он уже допустил оплошность, позволив магу-ищейке оказаться среди других магов. Там могли быть те, кто прекрасно знал если не самого Канаэ, то тех, кто был связан с ним, и вполне возможно, этот маг принял собственное решение. Алтман подозревал, что Зорчий не так уж прост, и ему казалось, что предотвращение последствий будет вариантом куда лучшим, чем устранение последствий.

Но этого змея уже запустили в логово, и пока от Канаэ была польза, Алтман не планировал рубить его голову - глаза могли оказаться крайне важными.

- У меня есть вариант получше, - произнес он, обращаясь к Сейтон. - Мы оба прекрасно знаем, что лэсау не позволит тебе убить Канаэ, но я не разделяю ее мнения по этому поводу. Думаю, каждому из нас будет крайне выгодно заключить сделку иного рода: я дам разрешение на убийство Канаэ Риккерта, но не ранее, чем посчитаю это нужным. От его присутствия в убежище магов мы можем получить куда больше пользы, пока он жив, разве я не прав?

- Допустим, - Сейтон задумчиво склонила голову набок, прислоняясь к стене и сложив руки на груди. - Чего вы от меня хотите, и - что более важно - что вы можете мне предложить?

- Мне нравится твой настрой. - усмехнулся Алтман, - Из тебя вышел бы неплохой политик.

- Спасибо, но меня интересует не власть, а нечто иное. Так что насчет Риккерта, джер Видмер?

- Ах да, ну само собой, - спохватился тот, - ты выследишь Канаэ и будешь следить за ним. Не знаю, правда ли он предатель правительства, но, если я посчитаю, что Риккерт опасен, ты сразу же сможешь его убить. До тех пор даже не пытайся тронуть его.

- Каков резон? - пожала плечами Сейтон. - Я не вижу причин, чтобы не начать его поиски прямо сейчас и уничтожить при первой возможности. Не собираюсь я ждать, пока он надышится свободой.

- Вспомни, сколько Зорчих ищут Канаэ. Они были отобраны тщательно - расчётливые, холодные и абсолютно равнодушные к нему и его чувствам. Им плевать на Канаэ, но они выполнят задание лэсау - принесут ей его, побитым, вероятно, сломленным, но живым. И они сделают для этого что угодно. А теперь скажи мне, - его улыбка выглядит опаснее самого острого кинжала, - ты уверена, что хочешь получить статус дезертира? Никто не будет отдавать приказа о том, что ты должна быть жива, и Зорчие, направленные по твоему следу, порвут тебя на куски.

Сейтон думала о страхах, думала о ненависти и боли, а еще - о цветах на могиле и тлеющих углях. Мозг продолжал работать в темпе сломанных часов, она больше не смотрела на себя в зеркало, потому что ей не хотелось видеть червей в отражении - они лезли из дыр, которые возникали в ее коже, пожирали ее заживо и рвали изнутри. Она думала о чести, долге и клятве Зорчего, а затем вспоминала о том, что честь, долг, эта самая клятва не помогли ее друзьям выжить, когда против них вышел маг.

А ведь он был всего один. Их много, куда больше, чем мы думаем и чем больше мы их уничтожаем, тем больше их вырастет на земле, политой кровью.

При мысли о кровопролитии на ее лице появлялась странна улыбка. Эта мысль внушала ужас, как черви, и радость, подобную радости мести, желание которой сопровождало ее повсюду. Месть одному магу, месть тому, кто, имея все, забрал у нее то, что было важно.

Честь, долг и клятвы больше не имели значения.

- Я согласна, - ухмыльнулась она, получив в ответ не менее язвительную улыбку Видмера.

- Тогда, лэсау Ламерт, я свяжусь с вами.

Важной оставалась лишь месть, и Сейтон собиралась насытиться ею так, чтобы хватило на всю оставшуюся жизнь, даже если та и обещала быть недолгой.

Она взглянула в зеркало, висящее на стене в коридоре: черви продолжали ползти, облепляя ее все больше и больше, и ей казалось, что они съели ее сердце, потому что она с удивлением поняла, что не чувствует абсолютно никаких эмоций.

Быть может, случившееся в Олсальде должно было показать ей всю глубину ее отвратительности. Но даже если так, Сейтон было абсолютно наплевать.

***

Мариана сидела в своей комнате, листая архивные записи и рассматривая фотографии. Каждый снимок отзывался в душе болезненным воспоминанием о временах, когда все было пусть и немного, но лучше, чем сейчас.

Она даже не могла обсудить это с кем-либо: время оставило на ней лишь отпечаток, в то время как остальных, кого она помнила и любила, забрала война.

Мариане казалось, что все эти годы промелькнули как миг: вот она, Корсен, последние наследники династий правителей. А затем деревня, и пожары, убийства и крики.

Она долго хранила это все, долго думала о том, почему ей так и не удалось отпустить все воспоминания и боль, как это сделал Корсен. Она охраняла деревню, пока было, что охранять, теперь же у нее не осталось ничего, не осталось цели.

Мариана смотрела на старые фото, пытаясь понять, почему некоторые лица вызывают у нее стойкое чувство дежавю. Все они погибли много лет назад, оставив ее саму тянуть груз, который грозил сломать ей спину. У правителей не оставалось ни детей, ни жен - они либо не успели найти себе пары и родить наследников, либо просто были слишком молоды и не думали об этом совсем - когда в запасе много лет жизни, все кажется вечным и ощущения притупляются.

Они сделали все, что смогли, но даже этого было недостаточно.

Отпивая чай из любимой щербатой кружки - этот скол тоже напоминал ей о давних временах, когда Лиена уронила ее на пол, радуясь счастью и скорому замужеству. Как ворчал Адлар Ригхертон, думая о том, что этот брак обречен на провал.

Мариана горько усмехалась, держа в руках фотографию: на ней весь круг был запечатлен улыбающимися, радостными, и улыбки эти предвещали годы счастья и покоя.

Она жалела, что Адлар оказался прав: обречен был их брак, но не потому, что они ссорились или не понимали, а потому что оба погибли на ее глазах.

Эта война забрала слишком многое у Марианы, но ей казалось, что что-то осталось: где-то жило ощущение, яркая эмоция и уверенность, что она видела эти черты, черты тех, кто умер и не оставил после себя ничего, кроме нескольких фотографий.

Мариана вглядывалась в фото, позабыв о чашке в руках. Мысль, пришедшая на смену ощущению, была еще более безумна и абсурдна, чем сама эмоция, все чувства, не имевшие смысла.

Ведьма стучала по столу тощими пальцами, подперев рукой подбородок, и стремительно гнала прочь глупые мысли. Мариане хотелось верить, что это возможно, что такое могло произойти, но она знала, что не могло. Вихрь эмоций, предположений и словосочетаний, имеющих в составе «а что» и «если вдруг» сметал ее с ног, заставлял верить в невозможное и строить догадки, которые было невозможно проверить, и уж тем более - доказать.

С одной стороны, это все могло бы быть правдой, но абсолютно не имело доказательств: впрочем, самые веские из них она уже получила.

Это был замкнутый круг, где начало было концом, а процесс не являлся линией, и где каждая фраза и брошенное слово имело смысл.

- Это все объясняет...

- Что объясняет?

Старая ведьма отложила фото и обернулась, заслышав голос Корсена. Маг стоял у двери, усмехаясь:

- Решил проверить, как ты тут и поделиться новостями. Ко мне пришел Рулан, принес поистине радостные вести - Антигона нашла артефакт Иветты Этингер, а мы стали на шаг ближе к победе.

- О, я помню эту самодовольную девчонку, - покачала головой Мариана. - Она слишком ценила заклинателей, но не шибко уважала других магов. Я говорила ей о приоритетах и важности единства, но, когда Иветта делала все так, как ей не хотелось?

Корсен издал едва слышный смешок.

- Ты лучше скажи, как Антигона? - забеспокоилась Мариана. - Я боюсь, это могло быть опасно. Мы знаем, какова вероятность провала, верно?

- С Тиг все в порядке. Канаэ с ней, он пообещал присмотреть за ней, а я почему-то ему верю. Такое ощущение - он чужак, он бывший Зорчий, но почему-то он кажется мне до боли знакомым. Глупо, верно?

- Если ты о том, что считать двадцатилетнего юнца старым знакомым - да. Но у меня тоже есть странное ощущение касательно мальчишки. Возможно, дело в его магии, в его поведении. Он спокоен, умен и хочет узнать как можно больше. Почему бы нам не дать ему то, к чему он стремится больше всего?

- Я бы и рад, - покачал головой Корсен, - но я не имею ни малейшего понятия, как избавить его от этой силы. Чтобы узнать это, нужно знать ее природу, а я не уверен в том, что эта сила не древнее нас с тобой на пару сотен лет. Возможно, даже больше.

- Неужто это не наталкивает тебя на мысли?

Корсен взглянул на старую ведьму так, словно видел ее впервые. Она сидела, подпирая одной рукой щеку и внимательно изучая его лицо, словно пытаясь найти там ответы на собственные вопросы.

- О чем ты говоришь? - нахмурился он, сбитый с толку неуместным вопросом.

- Не имеет значения, - махнула она рукой. - Думаю, что я просто слишком углубилась в собственные воспоминания. Они все еще держат меня, держат так цепко, что, мне кажется, однажды затянут назад.

- Я говорил тебе, что я сделал с этим. И в который раз говорю: последуй моему совету. Уничтожь это все.

- Нет, - слишком резко возразила Мариана, хватая фотографию. - Это все, что у меня осталось от них, и, если ради памяти мне придется страдать - я выдержу.

- Ты всегда была сильнее меня, Мариана. Именно тебе стоило стать тем, кто будет решать все важные вопросы.

Ведьма выдавила из себя кривую ухмылку, а затем покачала головой:

- И взять ответственность за все последующие действия? Спасибо, Корсен, но это как-нибудь без меня.

- Как знаешь, - пожал маг плечами, ничуть не расстроенный - он не впервые поднимал эту тему и не впервые слышал этот ответ. - Дай знать, если передумаешь.

Корсен знал, что не передумает. Она никогда не меняла мнения, если только это не становилось катастрофой поистине ужасающего масштаба.

Но он продолжал надеяться, что что-то можно было поменять, что-то - стереть, а что-то - заменить новым.