Месть жнеца

Впервые за все время нахождения в убежище Канаэ действительно был в тупике.
Он много раз обдумывал все варианты развития событий, но ни один не был схож с реальностью, и в такие моменты он жалел, что к подобным миссиям не прилагается инструкций, как именно ему нужно действовать. Что говорить, как поступать, продумывать ли каждое движение или только ту часть, которая была видна кому-то, помимо него.
Он был натянутой струной, которая вот вот могла порваться. Он старался изо всех сил, но терял все, что когда-либо приобрел, потому что здесь ничто не шло согласно его плану. События, действия, слова - ничто не было заготовкой, ничто не создавалось заранее, но обязательно должно было быть логичным и удовлетворяющим условия всех сторон и интересы каждого.

Проблема заключалась не столько в его сомнениях, сколько в сомнениях окружающих его магов - похожих на него, но других. Впрочем, сейчас он не мог скрывать того факта, что здесь он чувствовал себя более "своим", нежели в Тюраксьене.

Его пугало привыкание. Пугали письма и слова, которые не были высказаны, но сильнее испуга было недоумение, которое коснулось действий магов по отношению к нему.

Недоверие не уходило в никуда, оно сквозило во взглядах тех, с кем он встречался в те моменты, когда покидал комнату, потому что ему был нужно пространство.

Он тренировался по ночам в подвальных помещениях не потому, что боялся их недоверия, а потому, что боялся самой причины этого недоверия. Ночь оставляла его самого, и не позволяла сосредоточиться на чужих взглядах, где смешивались самые разные эмоции.

Канаэ боялись не потому, что он был магом или был странным, но потому что он был Зорчим.

Наверное, иная реакция не могла существовать здесь, в стенах, где каждый был таким же, как он, но никто из них не считал себя монстром. Он считал, потому что знал, кем он был.

Канаэ было важно напоминать себе о том, что он оставался шпионом правительства, но не отправленные письма говорили о другом - черновики, которые скрывались за жёсткий линиями черных рисунков, заставляли его размышлять о своем положении все больше и больше, и эти мысли не нравились ему так, как нравился изначально придуманный им же план.

Черновики напоминали о том, что он разрушал барьеры, и ему нужно было выстроить новую стену - не из камня, а из бетона.

Куда легче было считать себя монстром, когда так считали окружающие. В Академии его устраивал такой расклад, потому что там он сам был убежден в своей правоте, и в правоте тех, кто говорил ему об опасности.

Брошенная бомба, не подожженый фитиль, всего одна спичка - он мог взорваться. Когда-то взорвался, но сейчас спичек не было, и от этого казалось, что все вокруг становится размытой реальностью.

- Вы поглядите, кто пришел к нам, - громкий голос отдавался звучным эхом в его ушах, когда он взимал голову в плечи и держал поднос тощими руками. - Хочешь всех нас заразить своей мерзостью, Риккерт?

Герберт Лиман ухмылялся всей свой едкой физиономией, а Канаэ хмуро смотрел на него, желая оказаться в другом месте.

Лиман был тем самым элементом системы обучения, которая доставляла неприятности, не давая возможностей их избежать. Он стоял где-то на верхушке социальной ступеньки, агрессивно спихивая вниз всех, кто так или иначе, угрожал его авторитету - насколько возможным был авторитет среди двенадцатилетних мальчишек.

Лиман был старше, потому что завалил первый экзамен, но сейчас он был и больше остальных раза в полтора - возможно, когда у тебя есть слишком много физических достоинств, тебе не так уж нужны части, отвечающие за мышление.

- Чего молчишь, магическое отродье?

Канаэ привык ко множеству обидных кличек, которые то и дело появлялись на языках и в умах других детей по отношению к нему, но иногда это задевало его чуть сильнее обычного.

Утверждался ли Герберт за его счёт, или же наоборот - чувствовал исходящую от него угрозу - Канаэ не знал. Зато знал, что утром он вымотался на тренировке, пока его пинали по рёбрам другие мальчишки, а затем все из-за той же боли не смог дать достойный ответ на вопрос учителя математики.

- Просто думаю, - мысленно ужасаясь своей резкой вспышке смелости, произнес он, - каким из множества заклинаний заставить тебя сожрать горсть червей, живущих в кабинете биологии. Или ты предпочитаешь рыбу?

Герберт сжал узкие губы, казалось, что гнев в его глазах выплёскивается на всех окружающих его ребят.

- Как жаль, что ты бравый солдат только на словах, - продолжил Канаэ, не в силах остановить поток слов, что рвались прямо из сердца. - Я мог бы смести тебя отсюда тебя одним заклинанием.

- Ты не посмеешь, - вставая из-за стола, произнес он, - все знают, что любая попытка использовать твои уникальные силы, - эти слова были сказаны с насмешкой, сквозь которую сочился яд, - и ты вылетишь отсюда без вопросов и разговоров.

- Ну, быть может, подышу воздухом, который ты не портишь, - пожимая плечами, Канаэ направился к одинокому столику в углу столовой.

Вкус победы - словесной, во всяком случае, был недостаточным, чтобы его распробовать, потому что следующие слова едва не выбили почву у Канаэ из-под ног:

- Здесь не место таким, как ты. Ты - урод.

Это был удар ниже пояса, удар настолько жестокий и бесчестный, что Канаэ подумал, что это было слишком даже для мальчишки вроде Герберта.

Лиман не знал, что вся бравада Канаэ по поводу заклинаний и сил была качественно слепленной, копией того, что могло бы быть на самом деле, потому что с того момента, как он оказался в Академии, Канаэ ни разу не использовал эту силу.
По крайней мере, не на людях и не во зло кому-то.

Правда заключалась в том, что он побаивался того, что было внутри него, а никто вокруг не мог научить его контролю.

Все знают, что сила, которую невозможно контролировать, сметает все на своем пути. В Академии ему не могли объяснить того, чего он отчаянно хотел, и незнание этих ощущений сбивало его с ног.

Зато было хорошим предлогом для отпугивания разных ребят вроде Герберта, которые периодически забывали о его мнимом статусе "чудовища", а стоило им напомнить - залезали обратно в норы, поджав хвосты.

Канаэ моргнул, усилием воли отгоняя накатившие воспоминания, и постарался не думать о том, что было дальше. Мысли плохо слушались его, то и дело воспроизводя в голове кадры прошлого, дело едва ли не десятилетней давности.

Тогда он не умел сдерживаться. Со временем он научился, надел броню и запер того Канаэ, который любил разные магические штучки, любил магию. Был магией.

Сейчас он думал о том, что впервые он не чувствует надобности, словно его заставили самостоятельно заковать себя в цепь, и ощущение было... пьянящим. Словно ты очень долго сдерживал себя от чего-то, а затем тебе разом дали одобрение на безумные поступки, и теперь ты не знаешь, что делать с этим одобрением и свободой решений.

Ограничения упрощали его жизнь. Сейчас все оказалось куда запутаннее.

Так или иначе, у него были проблемы со словами, пусть все думали, что это не так. Не то чтобы он молчал, когда его спрашивали, просто Канаэ не всегда понимал, как именно выразить в нескольких словах то, что он чувствовал. Мысли были его языком, а не гхьербинский или другой общепринятый в мире. Поэтому он не мог объяснить в полной мере то, что сейчас ощущал, но то, о чем говорил, не выражало всего, что он чувствовал.

Именно это были одной из причин, по которой Канаэ не знал, как именно говорить в убежище, и какие слова ему позволялись. Ничто не могло до конца передать его чувств, тем более, что чувства не могли быть исковерканы, а слова имели такое свойство.

Все вокруг смешивалось, и ему казалось, что он тонул в потоке своих мыслей, будучи один на один с собой.

Тогда он и ходил в тренировочный зал. В те моменты, когда мыслей было много, а слов - недостаточно, действия служили хорошим отвлекающим маневром.

Именно в тренировочном зале он услышал - впрочем, скорее почувствовал - переполох в убежище.

- Они вернулись! - крик из-за двери был достаточно громким, чтобы отвлечь его от груши, подвешенной к потолку, а оживление в коридорах вынудило прекратить тренировку и смешаться с толпой в попытке разглядеть одного единственного человека.

- Антигона ранена, - пронесся шепот по рядам чуть раньше, чем Канаэ с высоты своего роста заметил ее среди магов.

Эти слова разворошили что-то у него в душе, устремились паникой прямо в мысли и смешались с гневом, вызванным неясно чем. Яснее был лишь страх за девушку - она могла умереть или же ей ничто не угрожало?

Она не может умереть. Я не могу потерять этот шанс. Только не сейчас.

Он убеждал себя в том, что беспокоится за нее лишь по причине беспокойства за миссию, но это было верхушкой айсберга всех его переживаний. Однако Канаэ не собирался копаться в том, что было спрятано в глубине, потому что все, что составляло не вехушку, было леденяще страшным и пугающим.

Канаэ отбрасывал все остальные эмоции, пытаясь протиснуться к ней сквозь остальных, увидеть что-то, что не видео никто: страх, ужас, бледное лицо, руку, что крепко сжимала плечо Рулана, стоящего рядом. Антигона сейчас казалась более призрачной, чем любая иллюзия, которую он создавал и видел, но проблема была в том, что она не была иллюзией.

Зато она была магом, и она не могла умереть вот так.

- Что нужно делать? - Канаэ скорее почувствовал, как произносит эти слова, а уже потом осознал в полной мере, что именно скрывалось под предложением о помощи. Это не было его обязанностью, не было чем-то настолько важным.

Это было его собственное желание помочь. И именно добровольное согласие казалось чем-то поразительно странным и неожиданным, пугающим и крушащим любые барьеры.

- Мне срочно нужно доложить обо всем Корсену, - Рулан недоверчиво взглянул на Канаэ, словно сомневаясь в том, что говорил Зорчий, ища иной смысл в словах, где его и не было. - Если бы ты отвёл ее к лекарям, это было бы лучшим вариантом. Там знают, что делать. Ты же в курсе, где их комнаты?

Канаэ знал, где находятся целители, но он не любил там появляться, и даже проходя мимо, у него появлялось ощущение, что он чувствуют его эмоции лучше, чем он сам, видят насквозь и всматриваются в то, чего не мог найти даже он. Возможно, странные ощущения были вызваны тем, что целителями являлись маги разных направлений, и все вместе они могли понять куда больше чем остальные.

А возможно, он видел во всем этом больше, чем там было на самом деле. Это было куда более логично.

- Не волнуйся, я не потеряюсь.

Резкий взгляд, брошенный Руланом перед тем, как отправиться в кабинет Корсена, лучше любых слов дал понять, как сильно он сомневается в Канаэ и насколько не доверяет Зорчему.

Впрочем, в последнее время Канаэ и сам переставал доверять себе.

Комнаты, заставленные койками, казалось, вмещали больше, чем могли, а жёсткий запах отчаяния и боли, застывших в воздухе, лишь усиливали ощущения. Целители - малая их часть - хлопотали над тяжелоранеными, словно сражаясь за их право остаться в этом мире ещё на какое-то время, в то время как пустые койки ее казались белыми пятнами, окрашенными лучами заходящего солнца.

Канаэ помог Тиг лечь на самую крайнюю кровать, страшась любых лишних действий с ее стороны, а затем позвал Морен.

- Рулан сказал, вы знаете, что делать, - он взглянул на щуплую девушку: ее глаза были закрыты, а тихое рваное дыхание лишь периодически давало понять, что она всё ещё жива. - Она была... полагаю, на одном из испытаний, и что-то пошло не так. Или все так и надо, я не знаю. Просто... сделайте с ней что-нибудь.

Последняя фраза была произнесена едва слышно, звуча лишь тихим отголоском его эмоций, но Канаэ тщательно следил за всем, что могло его выдать.

- Отойди, - распорядилась целительница, усаживаясь рядом с Тиг. - Если хочешь остаться, сядь вон там.

Хотел ли он остаться? Канаэ не знал. Это было одно из тех решений, к которому не прилагалось правильных вариантов, и взвешивая все "за" и "против", он думал о причинах, которые сподвигли его на это. Потому что следующие слова были шоком скорее для него, чем для кого-то ещё:

- Я останусь здесь.

Морен кивнула, возвращаясь к осмотру Тиг, то и дело кусая губы и что-то бормоча под нос. Она была одной из самых юных и талантливых целительниц, но сейчас все состояние Тиг вызывало у нее недоумение.

- Это магическое истощение, - в конце концов произнесла она, заставив Канаэ прислушаться ко всему, что говорит. - Но я не впервые сталкиваюсь с ним, а подобного раньше не было.

- Думаю, это руны Харакды, - усмехнулся Канаэ. - Не знаю, чем она занималась, но перед тем, как уйти, Тиг искала информацию о них.

Он не говорил о своей осведомленности в ее деле больше, чем от него требовалось, потому что не знал, какой будет реакция Морен. Ему все ещё не доверяли, пусть он и пробыл в убежище всего месяц, а подкидывать дров в костер недоверия ему не хотелось. Его целью было как можно скорее потушить это пламя.

- Я посоветуюсь с главной целительницей, - проводя рукой над лицом Тиг, в конце концов произнесла Морен. - Думаю, она сможет помочь. Проследи за ней, и если она очнётся, позови кого-нибудь немедленно.

Канаэ хотел сказать, что он не нанимался в няньки или помощники целителя, но мысль, возникшая в голове, была ярче чем его жалобы. Это был шанс для того, чтобы подняться на одну ступеньку выше по лестнице, которая состояла из сплошных недоверий, а на вершине которой ярким пятном сияла возможность полностью войти в круг мятежников.

- Присмотрю. Иди.

Морен едва заметно улыбнулась, оставив Тиг лежать без сознания, и удалилась столь бесшумно, что Канаэ не сразу понял, в какой момент она исчезла.

Лазарет стал несколько тише, кто-то вышел, а раненые, лежащие на койках, заснули. Канаэ следил лишь за Антигоной, полностью сосредоточившись на ее дыхании и выражении лица - было в нем что-то мученическое и до боли печальное, словно она раз за разом переживала в своей голове собственные ужасы. На него снизошло озарение, что это было столь сильно похоже на принципы его магии.

Среди целителей было множество магов, но большая их часть являлась стихийниками: считалось, что связь с природой даёт куда больше возможностей для лечения. Однако Канаэ не слышал ни об одном иллюзорнике в их рядах, и это было не удивительно: в целом мире магов с такой силой оставалось совсем мало.

В какой-то момент Канаэ заметил, как веки тир едва заметно дрогнули, а затем она открыла глаза. Расширенные зрачки и тяжёлое дыхание сопровождалось тремором рук, а затем он увидел, как она что-то шепчет.

- Пожалуйста, не надо. Нет, прошу!

Конвульсии стали сильнее, заставив Канаэ крикнуть "Целителя сюда!", а затем кинуться к ней. Тиг металась по кровати, ее волосы спутались, а глаза были распахнуты ещё шире. В уголках собирались слезы, они текли по бледному лицу и капали прямо на койку, но Канаэ было все равно, его лишь волновало то, что Тиг могла умереть. Вместе с ней могла умереть вся его надежда на талисманы, и весь план развеялся бы пеплом.

Она кричала, то и дело хватаясь пальцами за простынь, цепляясь за воздух и мотая головой, выражение печали на лице сменилось на ужас, и тогда Канаэ начал осознавать, насколько кошмарными были ее видения и ее собственные мысли. Он мог бы сказать, что это иллюзия, но уже и не знал было ли это лишь иллюзией, или чем-то большим, и он не был уверен, что смог бы сделать что-то, чтобы изменить ее состояние в лучшую, а не худшую сторону.

Мучения задевали что-то в нем, вызывая жалость и сожаление, но он не знал, к чему именно относились эти чувства, и почему он ощущал это именно так. Канаэ казалось, что в какой-то момент он и сам чувствовал ее боль и ужас, хоть это было и невозможно: скорее ему просто хотелось так думать.

Он словно в тумане наблюдал за тем, как в лазает ворвалась Морен вместе с пожилой женщиной - наверняка это и была та самая старшая целительница. Обе ведьмы оттеснили его назад, не давая даже взглянуть через плечо, и закрыв Тиг от его взгляда, что-то зашептали, периодически касаясь ее кончиками пальцев. Едва заметные светлые искры срывались с них, исчезая не то в пространстве, не то в теле Тиг, и постепенно ее конвульсии ослабевали, а дыхание выравнивалось.

Старая целительница неодобрительно покачала головой, а затем обратилась к Морен:

- Корсен возлагает на нее чересчур большую ответственность. Антигона юна, и, несмотря на на возраст, она уже сделала слишком много. Нельзя спорить с тем, что ее задания важны для всех нас, но однажды может наступить момент, когда она уже не сможет вернуться назад.

Канаэ понимал лишь часть того, о чем они говорили, но понимание даже этой части наталкивало его на мысли, что не все так уж гладко, как казалось. Корсен был их правителем, но за все время, что Канаэ пробыл здесь, он ни разу не сделал чего-то поистине гениального. Он даже не мог сказать, видел ли старого мага хоть раз после прибытия, и это создавало впечатление, что Корсен поручил другим работу, которую не хотел делать сам. Грязную работу.

Правители поступали так же.

Это озарение было неожиданным и спонтанным, но проводя параллельные линии, Канаэ пришел к выводу, что схожести было чересчур много. Казалось, словно стена разделяла не две разные стороны, а поделила мир надвое.

Его собственные стены уже давно поделили всю его жизнь на куски.

- Почему он не может сам заняться поиском артефактов? - произнес Зорчий скорее для себя, но лишь потом понял, что слова прозвучали вслух. - Он опытнее, он старше. Для него рисков куда меньше.

Морен взглянула на Канаэ так, словно увидела его впервые.

- Не нам подвергать сомнениям решения, что принимают наши правители. Кому, как не тебе, знать о пресмыкании перед вышестоящими, ищейка?

Удар был сильнее, чем он ожидал, и на какую-то долю секунды Канаэ замер, словно ощутил его телесно. Это были слова, брошенные спонтанно, но он уже знал, что такие слова имели более острые края, чем что-то, заготовленное заранее. И результат тоже был иного рода.

- Я не имел ввиду сомнения, - покачал головой он. - Я говорю о возможностях и рисках, о том, что было бы лучше. Зачем возлагать такую ответственность на тех, кто не в состоянии нести этот груз.

- Груз, который несёт Антигона, иного рода, - произнесла пожилая ведьма. -. и не нам говорить о его весе, Зорчий. Все, что я могу предложить - постараться облегчить эту ношу. И тебе могу дать тот же совет. Впрочем, теперь уже все в порядке. Просто понаблюдай за ее состоянием, и если не будет никаких подобных ситуаций, можешь идти к себе.

Канаэ ограничился коротким кивком, и, сложив руки в замок, уставился на лежащую без сознания девушку.

***

- Что... что ты здесь делаешь?

Слабый голос вывел Канаэ из состояния полудремы, и он посмотрел на девушку. Она оперлась на спинку кровати, внимательно наблюдая за его реакцией.

- Морен и старая целительница попросили присмотреть за тобой, - признался он. - Я не знаю, где Рулан, но вероятно, больше желающих не нашлось.

Тиг издала смешок.

- Очевидно, всем нужен мой труд, а не я сама. Что произошло?

- Они сказали, у тебя какое-то особенное магическое истощение. Помимо физической усталости, конечно, но все вместе дало не самый положительный результат. Уже все в порядке. Как ты себя чувствуешь?

- Странно, - призналась она, осматривая свои руки. - Я помню только, как я выходила из пещеры, а затем... пустота. Меня принес Ру?

- Притащил в убежище, да, - Канаэ презрительно поморщился, - а затем пропал в неизвестном направлении.

- Он у Корсена, надо полагать. Но я рада, что ты здесь.

- Рада, что здесь есть хоть кто-то, кому на тебя не плевать?

Это был ответный удар, но неясно, в ответ кому. Цепная реакция с опозданием.

- Ты можешь уйти, если считаешь, что для тебя это слишком мелочно, - огрызнулась она в ответ. - Наверное, у тебя есть дела поважнее.

Взаимный обмен колкими репликами был чем-то настолько привычным, что уже никто не обратил бы на это внимания. Но сейчас это выглядело как игра холодных улыбок и язвительных фраз, пронизанных ядом.

Тиг первая пошла на попятную.

- Прости. Я правда не знаю, в чем дело.

- Спишем это на посттравматический стресс, - съязвил Канаэ, откидываясь на спинку стула. - Впрочем, я тоже рад, что ты здесь и с тобой все в порядке.

Рад, что ты жива и все ещё полезна для меня.

- Я правда даже не помню, что произошло. Это так странно. Голова все ещё кружится.

Канаэ вспоминал о том, как однажды оказался в подобном состоянии, и все, что он тогда чувствовал - отчаяние, смешанное с болью и страхом, когда никто не мог ему помочь. Его собственные силы выплеснулись подобно океану, волны которого сбивали с ног всех окружающих и едва не утопили его самого.

- Очень давно, - начал он, погружаясь в ужасные воспоминания, которые закопал где-то глубоко в памяти, похоронив вместе с ними часть себя, - я едва не погиб от истощения. Мои силы вышли из-под контроля, и никто не мог мне помочь. Чувство полной безысходности отвратительно и пугающе, когда ты осознаешь, что тебе неоткуда ждать помощи. Лежать, мучиться, умирая от боли в теле и боли в голове, вновь и вновь рассыпаясь на куски и собирая себя заново - это было самое мучительное, что я когда-либо чувствовал. Я не знал, что мне делать, но проблема была в том, что никто вокруг тоже не знал. Их волновали последствия, а не я - и я сделал для себя нужные выводы. Когда вокруг тебя есть те, кто готов помочь и ты знаешь, что тебе помогут - это дорогого стоит, маленькая ведьма.

Антигона слушала, не произнося не слова и вникая в каждую фразу, ощущала всю гамму эмоций, что полосой проходила сквозь рассказы. Она пыталась словить нить, которую Зорчий так старательно прятал, но все, что она видела - лишь крошечные части всей истории, те части, которые могли быть обнародованы. Она знала, что это не все, но даже этого было много - раньше он никогда не говорил о себе и своем прошлом.

Вся его личность была броней.

- Мне жаль, что ты прошел через это все, - она потянулась к его руке, лежащей на колене - едва заметный тремор отзывался дрожью в ее сердце, проник ещё дальше, - что прошел все это сам и никто не помог тебе с тем, что ты чувствовал.

Канаэ, погруженный в свои мысли, отшатнулся от протянутой руки, словно от огня, заставив ее тут же пожалеть о своем решении. Его движение было самым резким ударом, хуже любой язвительной реплики или боевого заклинания, что-то куда более глубокое и важное, что только что ускользнуло от нее яркой вспышкой.

- Радуйся, что у тебя есть те, кто протянет руку, когда ты будешь падать. И пожалей тех, кто всегда наедине со своими чувствами и проблемами. Но мне не нужна твоя жалость.

С этими словами он поднялся со стула, и не прощаясь, стремительно покинул лазарет.