ГЛАВА 4.
Не то, чтобы Канаэ, когда-либо намеренно вызывал в себе чувство отвращения, но сейчас это было бы крайне кстати. Разговор оказался изматывающим и неприятным, а на протяжении всего времени, проведенного возле решетки камеры, он чувствовал тошноту и головокружение, словно ему в еду подсыпали яда.
Мысль превращалась в чувство, словно визуализировалась по его зову, и на секунду Зорчий задумался, почему ведьма заставляла его чувствовать себя так ужасно. Она говорила много всего, и часть этих слов прошла мимо его ушей, но кое-что все же отложилось где-то в дальнем уголке памяти.
«Если бы ты жил среди магов, ты бы мог узнать о себе куда больше».
Канаэ не нравилась формулировка и идея тоже не восторгала. Ему было не нужно узнавать - он, и без этого знал достаточно, чтобы понимать, где его сторона (да и как маги могут рассказать ему правду), и уж точно он не горел желанием жить среди этого отребья. Слишком многое в его жизни было связано с этими силами. Сам он был этой силой.
«Если бы ты жил среди магов»
Слова выглядели, как призыв к действию, к созданию плана, который пока что не имел очертаний и был воздушным размытым пятном в мыслях парня. Канаэ составлял общую картинку, заполняя пустые места, и в конце концов это могло бы претендовать на что-то большее, чем просто его мысль. Слова впились в его мозг еще во время разговора там, возле камер, но обрели края законченного плана лишь сейчас, да и то не до конца.
Лэсау всегда говорила, что использовать его способности опасно, что это может навредить кому-то из тех, кто находится рядом с ним - она знала, чего он боялся больше всего, и превращала страх в стимул - но что, если внушение было неправильным и ошибочным? Что, если все время, которое он выполнял чужие поручения, был шанс сделать нечто гораздо более полезное, что-то, от чего могла бы измениться история. Возможно, был другой способ помочь обществу, и он не оставлял ему морально верного выбора, что порадовал бы совесть.
Канаэ не хотел славы, не хотел видеть свое имя в учебниках по той истории, что рассказывают в школах и академиях, не хотел, чтобы его имя было на языке у всех, кто хоть раз слышал о нем. Отождествлять того, кто мог создать суть мира, с теми, кто вредил этому миру - не лучшая идея, какая могла бы прийти на ум. Но иногда цель была важнее, пусть даже средства вредили тебе.
Зорчих учили жертвовать, и это был один из тех уроков, которые Канаэ хорошо усвоил. Как и слова о том, что иногда важнее слушать, нежели видеть.
Умение слушать было той чертой, что давалась не всем и приходила со временем - или не приходила вообще, но лишь сейчас в голову Канаэ пришла мысль о том, что возможно, врагов действительно нужно слушать внимательнее, нежели друзей. Иногда они и сами не понимают, где допускают ошибки.
Умение слушать было полезным.
Канаэ схватил пиджак с крючка, вбитого в стену прямо возле двери, и направился в давно известном ему направлении.
Он был хорошим слушателем.
***
Приговор оказался не таким страшным, как осознание собственного поражения.
Когда ты всю свою жизнь идешь к цели, сминая все на своем пути и бросаясь на любые камни, ныряя в самое глубокое и темное море, в один момент самым сложным испытанием становится способность сказать себе, что ты проиграл. Что весь путь потерял свой смысл в ту же секунду, когда ты потерял свободу из-за одной ошибки.
Тиг чувствовала себя ужасно не потому, что утром следующего дня ее ждала смерть - в какой-то промежуток времени момент осознания собственной смертности и слабости по сравнению с правительством стал решающим для того, чтобы доказать, что смерть не пугает, а лишь освобождает от обязательств. В каком-то извращенном смысле правительство сделало ей одолжение, ведь ей оставалось еще так много, и невозможность выполнения давила тяжким грузом.
В какой-то момент она ненавидела себя за подобные мысли, а в следующий момент чувствовала, что перед смертью эгоизм был единственным, что оставалось.
Они заперли ее, но не забрали ее свободу. Они не смогут одержать верх.
«Однажды все изменится. Тогда, когда вы не будете ожидать этого, один - не миллион, и два - не миллиард»
Едва ли могло быть что-то еще, что подняло бы Тиг настроение, поэтому сидя на холодном полу и царапая камнем по стене, она уже не пыталась тешить себя иллюзиями.
«Я готова. Всегда была»
Мелькавшие в голове кадры всех ее семнадцати лет проносились перед глазами, и казалось, что калейдоскоп был бесконечно долгим, тянулся, как минуты, проведенные в камере. Время перестало существовать здесь в тот момент, когда ее затолкнули в пещеру, и оно все еще не вернулось.
А затем раздался крик.
Не тот крик, когда кричат от отчаяния, или вопль ужаса, это не было что-то ужасающее, словно за стеной кого-то пытали, и не было отвратительно. Ни страха, ни боли: лишь короткий вскрик удивления, словно вспышка в беззвучной тишине.
Крик сопровождал появление Канаэ прямо возле решетки ее камеры, и в какой-то момент Антигона подумала, что должно быть, это чья-то злая шутка: все выглядело до ужаса абсурдным, но вот взгляд Зорчего был абсолютно серьезным. Как и внешний вид, свидетельствующий о полной боевой готовности.
- Что ты делаешь? - спокойно поинтересовалась она, глядя, как он возится с замком. - Насколько я помню, ты должен готовиться к моей публичной казни, а не помогать мне избежать проблем, в которые я вляпалась по твоей вине.
- Предлагаю тебе обсудить это по дороге к выходу из замка, - процедил он, засунув ключ в замок и поворачивая его в разные стороны, параллельно выписывая в воздухе круги пальцами другой руки - абсолютно уверенные и отточенные действия, направленные на определенный результат.
Он знал, что делал. И он определенно точно помогал ей сбежать.
Кажется, этот день становился все более странным с каждой минутой.
Решетчатая дверь распахнулась одновременно с тем, как тяжелый замок полетел на пол, громко оповещая об открытии камеры. Канаэ выругался.
- Шевелись, - он обернулся, прислушиваясь, но все вокруг было тихо. Впрочем, Тиг была уверена, что это ненадолго - ее проверяли достаточно часто, чтобы через пустяковых пару часов поднять тревогу.
Что-то кололо в груди, и это было явно не радостное предвкушение свободы. Подозрение и недоверие росло с каждой секундой, распространяясь по организму вместе с его словами.
«Для тебя это не конец. Время ведь не линейно, верно?»
Что-то все же было не так. Словно в какой-то момент все это повернуло не туда, не в ту сторону, как предполагалось, и Антигона была достаточно умна, чтобы предположить, что не могли ее слова так уж повлиять на Канаэ. Его преданность была видна за милю, и, если уж так много лет он исполнял приказы, почему сейчас это поменялось?
- Зачем ты это делаешь? - произнесла, глядя в его глаза и не торопясь покидать камеру - это могло оказаться очередной ловушкой.
- Повторяю: мы можем обсудить это, как только выберемся отсюда, - равнодушно бросил ей Зорчий, направляясь к выходу и постоянно озираясь. - Если тебе очень хочется доживать минуты в камере, ты можешь остаться, а затем я буду смотреть, как твоя голова покоится на шпилях городской стены, но если тебе все еще хочется жить и сделать то, ради чего ты оказалась у лэсау, мы можем разобраться с этим прямо сейчас. Так что думаешь?
Решения никогда не принимались спонтанно, особенно те, от которых зависела жизнь. Но что делать, если сейчас не оставалось времени думать? Это все обернулось против Тиг, и ей нужно было соображать чуть быстрее, чем обычно она это делала. Сейчас было не до взвешиваний и обдумываний. На кону стояла не только ее жизнь - она не знала наверняка, но подозревала, что Зорчих, которые способствуют побегу пленников, явно не хвалит начальство.
Взвешенные решения были ее единственным способом выжить - она убедилась в том, что вся спонтанность выходит боком, когда вырвалась из дома лэсау.
Но сейчас требовалось взглянуть на перевернутую картину.
И поэтому она сказала:
- Давай выбираться отсюда.
«О, святые боги, надеюсь, что я не пожалею об этом.»
***
Тиг казалось, что все вокруг смотрели на нее, смотрели на оборванку, что быстрым шагом пересекала улицу в надежде поскорее выбраться из Тюраксьена - сам город давил на нее своими стенами и дышал смертью других магов, словно был одной сплошной погибелью. Для нее он был красивым монстром.
Улицы, такие аккуратные, словно вычищенные, красивые дороги, повозки, огромные здания с уходящими шпилями - все вокруг кричало о богатстве и развитии, о том, что все, кто мог себе позволить жизнь здесь, могли позволить практически что-угодно.
Город шумел, жил полной жизнью и никому не было дела до двух фигур, что спешно направлялись к главным воротам, где проходила граница Тюраксьена, и где Канаэ ждало еще одно испытание на прочность и силу.
Ему нужно обмануть охрану. Возможно, придется убить.
Впрочем, Зорчий надеялся, что до этого не дойдет: как бы то ни было, какой бы баснословной не была его жестокость и, по слухам сплетников, садистская натура, ему были чужды ненужные и случайные убийства, не имеющие причин. Тем более если они касались людей - это выглядело отвратительным и аморальным.
Он всегда помнил слова о том, что нельзя быть убийцей, убивая без разбору. Когда ты не чувствуешь жалости и сострадания - ты опасен.
Он считал себя опасным лишь с одной стороны.
Человек, стоящий у ворот, не был знаком Канаэ, хоть Зорчий и знал множество служащих Тюраксьена. Это поднимало тревожные чувства в душе парня, так как выход с неизвестной девушкой, которая была пленницей около часа назад, не являлся легкой задачей, и затруднений не хотелось.
Канаэ затащил девушку в ближайший дворик, и осмотрелся в поисках любознательных прохожих. Он надеялся, что даже если кто и заглянет сюда, то примет их за обжимающуюся парочку, не в состоянии понять истинное положение дел.
- Мне придется наложить иллюзию на тебя, дабы пройти мимо поста охраны, - произнес, разминая пальцы. - Планы поменялись, потому что на выходе дежурит тот, кто мне незнаком, и я просто-напросто не смогу решить эту проблему по-чистому.
- Когда мы выберемся, - тихо ответила Тиг, сощурив глаза, - нас ждет долгий разговор, полный вопросов с моей стороны, и я хочу получить ответ на каждый из них.
- Не спеши так, - Канаэ повел пальцами, подавляя отвратительное чувство тошноты и ненависти: сила внутри него бушевала, бурлила, словно море, и стремилась вырваться наружу.
Он ненавидел терять контроль. Сейчас он полностью был предоставлен магии внутри себя, и самым ужасным было чувство удовлетворения.
Он начал создавать иллюзию, максимально точно повторяя черты Анико - он не рискнул бы перевоплотить ее в Лотера, а наложение иллюзии Сейтон задевало в душе ту струну, которая отвечала за боль и нежелание вспоминать.
Его движения отдавались в теле Тиг легким покалыванием - на нее не впервые накладывали иллюзию, но впервые в этом было что-то странное, словно неправильное. Сама ситуация была неправильной, и казалось, что-то здесь не вяжется. Все вокруг ходило ходуном, и мысли разлетались в разные стороны, а она не могла собрать их в кучу.
Все это было странно.
Но надо признать, что Тиг пусть не понимала мотивов Канаэ, была ему благодарна хотя бы за то, что он предпринял что-то для ее спасения. Возможно, его мысли и личность под всем этим служением правителям все еще оставались истинно магическими, и они заслуживали того, чтобы проявить себя.
Возможно, он заслуживал спасения.
- Не бог весть что, но думаю, этого будет достаточно, - отстранился Канаэ, холодно осматривая ее с ног до головы, отчего Антигона почувствовала себя крайне неуютно.
Все мысли о спасении отошли на задний план, когда Канаэ буквально вытянул ее из переулка и уверенным шагом направился к охраннику. Сейчас он был Зорчим, таким, каким должен быть настоящий и уверенный в себе и своих действиях солдат - тот Канаэ, которого знали его подчиненные и Кронзе, тот, который всегда осознавал и понимал, что делает.
Тот Канаэ, что был магом и убийцей магов одновременно. Он перестал быть спасителем.
- Держи голову выше, и взгляд увереннее, не нужно смотреть так испуганно, - прошептал, скосив на нее глаза. - Я изменил тебя внешне, но, если будешь трястись, как осиновый лист, ничего не выйдет. Зорчие не ходят со страхом в глазах, маленькая ведьма.
- Зорчие Канаэ и Анико, - дружелюбно поздоровался охранник, завидев их. - Чем могу вам помочь?
- У нас задание от лэсау Кронзе недалеко от границы, - ответил Зорчий, не тратя время попусту. - Сказать точно не могу, к сожалению, долг не позволяет.
- Вот оно как, - подозрительно прищурился страж, и от его взгляда Канаэ стало не по себе. - А отчего вы не всем отрядом-то, джер?
- Лэсау решила, что эта миссия не требует такого количества людей, вероятно, - беспечно произнесла Анико - ну или точнее, Антигона, защищенная надежной иллюзией в виде Зорчей. - Если у вас есть претензии, вы всегда можете пойти спросить напрямую у самой Кронзе.
- Что ж, - пожал он плечами, поворачиваясь к замку на двери. - Не вижу причин отказывать тем, кто служит на благо общества. Подождите минутку, джер, я найду ключ.
Пока стражник копался в маленькой каменной будке, прилегающей к стене вокруг города, Канаэ встревоженно глянул на Антигону.
- Это было крайне глупое решение, - процедил он, сохраняя на лице дружелюбие. - А если бы ты перепутала что-то, и выдала нас?
- Но ведь не выдала, - беспечно пожала плечами Тиг, улыбаясь. - Тебе стоит немного успокоиться, иначе не я буду той, кто все провалит. На тебе лица нет.
Зорчий тяжело вздохнул и улыбнулся подошедшему с ключом стражу - он все еще не знал его имени. Тот всунул ключ в замок, скрипнул начавший ржаветь механизм, страж отворил засовы.
И в ту минуту, когда последняя часть механизма скрипнула, освобождая путь, начал звонить колокол.
Громкий гул разнесся по всему городу, проникнул во все дома и магазины, пролетел над самыми высокими шпилями и остановился возле стены, словно встретив преграду. Гул был звуком, что нес предупреждение и обрекал на гибель, гул был монстром, лишавшим надежды всех пленников, которым иногда удавалось выбраться из камер, но никогда - из города. Тюраксьен никогда не отпускал тех, кто попал в его когтистые лапы, и никогда не предавал людей, что возвели город на руинах былого.
Шансов не оставалось.
Все знали условные знаки: один долгий звон - собрание, два - тревога и требование эвакуации. Три долгих, одинаково мучительных и рвущих полное надежды сердце беглецов - требование немедленно закрыть выходы из города, все до единого.
Этот звон словно кричал в небо, кричал всему городу: «Они сбежали»
И тогда Канаэ достал револьвер.
Ни одна пуля не была выпущена Канаэ в тот момент, во всяком случае в стража. У его аморальности и преданности тому, что он делал, имелись собственные моральные границы, и сейчас эта граница не позволила ему убить того, чьей самой большой виной было нахождение не в то время не в том месте.
Зорчий ударил его в висок, особо не раздумывая - недостаточно сильно, чтобы убить, но достаточно для того, что совесть впилась в него острыми когтями, а стражник, коротко вскрикнув, повалился на землю безвольной тушей.
Канаэ распахнул ворота, и обернулся на ведьму:
- Особого приглашения ждешь?
***
Все, что им оставалось - бежать.
И это было весьма ироничной картиной в голове Канаэ, ведь совсем недавно он гнался за Антигоной, дабы словить опасную преступницу и казнить, сейчас же его имя наверняка было на слуху у всех жителей Тюраксьена в одном предложении со словом «предатель».
Он должен был смириться с тем, что теперь для них он дезертир. Если бы только он мог объяснить, насколько все это важно для него и для всех жителей его страны, он бы так и поступил, но к сожалению, иногда возможности крайне ограничены по сравнению с фактами и событиями, они ставят крест на желаниях.
«Однажды они все поймут» - пообещал себе Канаэ, усаживаясь возле дерева, чтобы передохнуть.
Но в груди все равно туго давило чувство пустоты и растерянности.
- Наверное, мне нужно поблагодарить тебя за помощь, - произнесла Тиг, усаживаясь рядом и едва не заставив Канаэ с отвращением отстраниться - теперь он перестал быть тем Канаэ, которого звали Зорчим, и впереди маячило что-то неясное, туманное и опасное.
И для этого нужно было стать истинным магом. Или по крайней мере, сделать вид, что он таким и был.
Умение притворяться было единственным, что все еще оставалось при нем и принадлежало ему.
- Мое имя ты, что понятно, уже знаешь, - поджала она губы, протягивая руку. - Но все же, с моей стороны это было бы очень невежливо - не сказать это, я имею в виду. Я Антигона Зервелас, а твое имя... Канаэ, верно?
- Да, - он осторожно пожал протянутую худую ладонь. - Меня зовут Канаэ де Ливен.
Будущее оставалось туманным, и Канаэ уже переставал что-либо понимать, но знал точно: нельзя распространяться о своей настоящей фамилии.