было бы неплохо познакомиться || максим тарасенко

Следующее утро застало Максима в странном, подвешенном состоянии между сном и явью. Даже сквозь сладкую дремоту, цеплявшуюся за сознание, он чувствовал тяжесть серьёзной, назревшей мысли. Она витала в голове с самого пробуждения, четкая и неотступная, туманной дымкой окутывая все остальные ощущения. Он потянулся рукой к тому месту, где еще вчера вечером лежала Аполлинария, но нашел лишь прохладную, смятую простыню. Зато из-за двери, приоткрытой в коридор, доносился обволакивающий, домашний аромат — горьковатый кофе смешивался со сладким духом подрумяненных на сковороде блинов.

Максим не встал сразу, позволив себе несколько лишних минут. Мысль, которую он вынашивал, казалась слишком крупной и хрупкой одновременно, чтобы выносить ее на свет сонным голосом и спутанными словами. Нужно было собраться. Наконец, он поднялся, и комната, уже знакомая, но еще чужая, проплыла перед ним как в легком тумане. Он нашел ванную, умылся ледяной водой, пытаясь стряхнуть остатки сна и внутреннее напряжение. Потом, слегка плутая по уютному лабиринту девичьей квартиры, наполненной книгами, растениями и милыми безделушками, вышел к кухне.

Он замер в дверном проеме, облокотившись о косяк. Картина, открывшаяся ему, была настолько совершенной, что на миг перехватило дыхание. Аполлинария стояла у плиты в лучах утреннего солнца, заливавшего кухню медовым светом. На ней была уютная шёлковая пижама, волосы собраны в небрежный пучок, с которого выбивались золотистые прядки. Она ловко переворачивала блин, и профиль ее был сосредоточен и безмятежен. Этот мирный быт, эта тихая радость — всё это грело душу жарче любого солнца, и от этого мысль в его голове стала еще весомее, еще серьезнее.

Чтобы не напугать ее внезапным появлением, он нарочно сделал пару шумных шагов, позволив половице слегка скрипнуть.

— Доброе утро, Макс, — обернулась она, и лицо ее озарилось улыбкой, такой же теплой, как свет за окном. В ее глазах искрилось счастье, простое и ясное. — Я блины испекла, садись за стол, тебе какой чай?

Она залепетала, перекладывая румяный блин на уже внушительную стопку, и жестом указала на стол. Там, кроме тарелки с блинами, стояло несколько маленьких розеток — в одной алое клубничное варенье, в другой густая сгущенка, в третьей, видимо, сметана. Рядом дымился ее кофе в высокой кружке. Уют, гармония, покой — всё, о чем можно мечтать в такое утро. И всё, что он мог разрушить одним неверным словом.

— Зеленый есть? — спросил он, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая, беззаботная усталость после сна.

Девушка, кивнув, заглянула в шкафчик, перебирая яркие упаковки.
— Есть. Есть с клубникой, есть с чем-то типа лепестков роз... О, еще с персиком!
— Давай с персиком, — выбрал он, опускаясь на стул.

Аполлинария кивнула, и через мгновение перед Максимом уже стояла кружка, от которой тянуло тонким, фруктово-травяным ароматом. Она села напротив, обхватив ладонями свою большую чашку, откуда пахло крепким кофе, корицей и чем-то пряным, вроде имбирных пряников. Свет играл в ее волосах, и Максим поймал себя на мысли, что хочет запомнить этот миг в малейших деталях.

— Выглядишь задумчиво, всё хорошо? — спросила она, кладя себе на тарелку один идеально круглый блинчик. В ее голосе не было тревоги, лишь мягкое участие.

— Да-да, — поспешно ответил он, — просто всё ещё пытаюсь осознать размеры своего счастья. — Конечно, он и об этом думал. Но сейчас голова была забита другим, куда более сложным. Он улыбнулся, скорее глазами, чем губами, и повторил ее движение, беря блин.

— Ну, смотри мне... — начала Аполлинария, слегка растягивая слова, будто подбирая выражение. — Ты сегодня к себе поедешь?

— Ну, пока хозяйка не выгоняет, могу и тут побыть, — он сделал попытку шутки, но она вышла напряженной.

— И не выгоню! — она улыбнулась, но в улыбке промелькнула тень неуверенности. — А у тебя... во сколько рейс?

Вопрос повис в воздухе. Максим почувствовал, как что-то внутри него дрогнуло и сжалось. Именно эта тема и была ядром его утренних раздумий, тем острым камнем, о который спотыкались все светлые мысли.

— Двадцать пятого. В 19:30, — прозвучало тихо, почти формально.

Аполлинария, услышав это, опустила взгляд на свои руки, обвитые вокруг теплой кружки. Пауза затянулась, наполняясь тиканьем часов и отдаленным гулом города за окном.

— Ты же будешь приезжать?.. — наконец спросила она, и ее голос стал тише, почти шепотом, в котором смешались надежда и зарождающийся страх.

И тут граница, которую он так тщательно выстраивал, рухнула. Мысль вырвалась наружу, опередив все доводы рассудка.
— А ты со мной в Питер не хочешь?.. — выпалил Макс, сказав то, о чем думал с самого утра.

Он видел, как ее глаза расширились, а брови чуть сдвинулись, на лбу обозначилась легкая морщинка растерянности. Он не хотел отношений, растянутых в тысячи километров, не хотел кормить себя и ее эфемерными обещаниями «приехать в следующем месяце». Он знал свой график, знал, как редко удается вырваться в родной город. А когда увидел ее здесь, такую естественную и сияющую в лучах утреннего солнца на своей кухне, — просто физически не смог представить, что оставит все это здесь, а сам улетит в дождливый Питер.

Аполлинария замерла. Казалось, время остановилось. В ее глазах пробежала целая буря — удивление, растерянность, поток вопросов, на которые не было мгновенных ответов.
— Макс... — только и смогла она выговорить, и в этом одном слове было столько смятения.

— Я понимаю тебя, — поспешил он сказать, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — И пойму, если ты не захочешь. Просто... я не хочу строить иллюзии. Говорить, что буду сюда приезжать чаще, чем обычно... Это будет чистая ложь. А я не хочу лгать тебе.

Она медленно выдохнула, все еще не находя слов.
— Я... Тебе не кажется, что наши отношения слишком... быстро развиваются? — наконец произнесла она, и в ее голосе не было упрека, лишь искреннее, почти детское недоумение. — Мы знакомы несколько дней, оба влюбились как... ну, как идиоты, прости. Вчера первый раз поцеловались, а сегодня... ты предлагаешь жить с тобой. В другом городе.

Максим почувствовал, как его сердце упало где-то в районе сапог. Идиот. Конечно, она права. Он все испортил, разрушил этот хрупкий утренний мир одним необдуманным предложением. Тишина зазвенела в ушах, стала невыносимой. Он уже сто раз пожалел, что вообще открыл рот, готов был забрать слова назад, сделать вид, что это была неудачная шутка.

— Не пойми меня неправильно, — ее голос, тихий и немного надломленный, снова нарушил тишину. — Я в тебе нисколько не сомневаюсь, это не про доверие к тебе... Это про страх. Я боюсь.

— Чего? — спросил он, не поднимая глаз от кружки, где остывал чай с персиком.

— Я боюсь... что я тебе настолько важна? — прозвучало так тихо, что он едва расслышал. — Так сразу, так сильно... Это же безумие, правда? — В ее глазах смешались самые разные чувства: детская паника, беззащитная надежда и та самая нежность, из-за которой у него перехватывало дыхание.

Максим молча протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Пальцы Аполлинарии были холодными. Он аккуратно провел большим пальцем по ее костяшкам, чувствуя под кожей тонкие, хрупкие суставы.
— Сейчас я, наверное, буду звучать глупо, учитывая нашу ситуацию, — начал он, глядя на их соединенные руки. — Но зато буду честен до конца. Аполлинария. Я люблю тебя. Необъяснимо, невероятно и... да, очень быстро. И я хочу быть с тобой не через экран телефона, не в редкие выходные. Я хочу быть рядом. Физически. Каждое утро. Вот так. — Он кивнул в сторону блинов и солнечного света на столе.