было бы неплохо познакомиться || максим тарасенко

Аполлинария слушала, медленно хлопая длинными ресницами, будто каждое его слово было хрупкой бабочкой, которую нужно поймать и внимательно рассмотреть. Она не просто слышала — она анализировала, пропускала сквозь сито своих чувств и опасений, ловя тончайшие оттенки интонаций в его голосе.

— Я тоже хочу быть рядом... с тобой... всем сердцем, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза, ища в них понимания. — Но давай чу-чуть повременим? Ты уедешь уже послезавтра, а мне... мне нужна хотя бы неделька, чтобы собрать всё... И мысли, и вещи. Чтобы не сбегать, а осознанно сделать шаг. А потом прилечу к тебе в Питер, честно-честно... — Её пальцы, лежавшие в его ладони, чуть сжали её, передавая и нерешительность, и твёрдое намерение. — Я тебя тоже очень люблю. Поэтому и хочу, чтобы всё было правильно.

— Неделька? — Максим наклонил голову, и в его глазах мелькнула быстрая, почти молниеносная цепочка размышлений. — Это же не критично. Верну билет и поедем вместе через недельку.

— Ты уверен? — в её голосе прозвучала лёгкая тревога. — А твои планы? Работа? Ты же всё расписал по дням...

— Неделя ничего не изменит, — он отмахнулся с такой лёгкой уверенностью, которая сразу же успокоила её. — А тут я проведу её даже более продуктивно, чем в Питере. Самый важный проект сейчас — это наше благополучие. На нём и сосредоточусь.

От этих слов по душе Аполлинарии разлилось сладкое, тёплое чувство. Она не сдержала улыбки — лучистой, чуть смущённой. Молча встав со стула, она обошла стол и, подойдя сзади, мягко обвила его за шею, прижавшись щекой к макушке. Максим ответил ей своим, чуть озорным прищуром, а затем встал и развернулся, чтобы заключить её в полноценные, крепкие объятия. Он прижимал её к себе так сильно, будто хотел стереть ту самую дистанцию в неделю, о которой только что говорили, вдохнуть её запах — ванильный, домашний — и запомнить его надолго.

Спустя час после неспешного завтрака Максим собрался съездить в Кинель. Нужно было показаться бабушке с дедушкой, живым-здоровым, — вчерашняя ночь, проведённая у Аполлинарии, вылетела из головы, и он забыл предупредить их. Да и сказать, что задержится подольше, и забрать вещи: на эту неделю они договорились, что он будет жить здесь, чтобы побольше притереться, привыкнуть к ритмам и привычкам друг друга, создать первые, общие воспоминания под одной крышей.

Пока его не было, девушка привела кухню в блестящий порядок, и тишина квартиры, наполненная утренним солнцем, казалась ей теперь не пустотой, а предвкушением. Она устроилась на диване, на экране телевизора бесшумно крутился какой-то ромком, но он был лишь фоном. Мысли Аполлинарии витали где-то далеко, они были окрашены в яркие, светлые тона. Новая жизнь, которая начиналась с таким человеком, как Максим, обещала быть насыщенной, полной открытий и, самое главное, разделённым счастьем.

Он вернулся через два часа с спортивной сумкой и лёгкой улыбкой, привезённой от бабушкиных пирогов. Присоединился к ней на диване, и они уже вместе погрузились в просмотр чего-то более захватывающего. Уютно устроившись под одним пледом, Аполлинария, глядя в экран, вдруг тихо произнесла:

— Я уже представляю лица своих родителей, когда скажу, что переезжаю... Они, конечно, будут в шоке. Но я уверена, они захотят с тобой познакомиться. Обязательно.

— Да хоть сегодня, — искренне отозвался Максим, обнимая её за плечи. — Мне интересно пообщаться с людьми, которые вырастили такое чудо.

— Ох, не преувеличивай, — она засмеялась, слегка покраснев. — Как раз в детстве я чудом не была... Разве что в перьях...

— Да ладно тебе, — он нежно потрепал её по волосам. — А когда приедем в Питер, я тебя со своими познакомлю. Мама ждёт этого события, кажется, больше, чем собственного дня рождения.

— Значит, меня будут любить больше, чем тебя? — с наигранным кокетством спросила Аполлинария, поднимая на него глаза.

— Не мечтай, — фыркнул Максим, но потом серьёзно добавил: — Хотя... я почти уверен, что так и будет.

— Да ладно тебе... Мои тебя тоже полюбят, — задумчиво сказала она. — У меня батя всегда хотел сына, а получились я и моя младшая сестрёнка.

— Аналогичная история, — ухмыльнулся Максим. — Мама мечтала о девочке, а в итоге — я и мой старший брат. два придурка

— Забавно получается, — тихо рассмеялась Аполлинария, находя в этом какую-то странную, судьбоносную симметрию.

— Получается, мы просто махнёмся родителями, — заключил он, и оба рассмеялись уже вместе.

Прошло дня два, которые слились в одно сплошное, счастливое «сегодня». Они гуляли до потери чувства времени, ходили в кино, споря потом о сюжете, пробовали новые рестораны, и с каждой минутой открывали в друг друге новые черты, маленькие привычки, и сами с лёгкостью открывались навстречу. Вечером они снова устроились перед телевизором, смотрев уже, кажется, миллионный за эти несколько дней фильм — на этот раз старую романтическую комедию.

— Ну же, ты не настолько слепой, — вдруг возмущённо буркнула Аполлинария, видя, как он щурится. — Сними очки, тебе всё равно разглядывать нечего.

Она аккуратно сняла с него очки, и мир для Максима тут же стал немного менее чётким.

— Как нечего? — он притворно возмутился, поворачиваясь к ней. Мгновенно адаптируясь, он приблизился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Я правда херово вижу. А на тебя мне как смотреть? Придётся вплотную...

Аполлинария замерла, пойманная его внезапной близостью и искрящимся, даже без очков, взглядом. Её руки сами потянулись и обвили его шею.

— А мне так... даже больше нравится, — прошептала она, и в её тихом голосе прозвучал вызов и обещание.

— Заметь, ты сама начала, — также шёпотом ответил Максим, и это уже не было про фильм.

Его губы, тёплые и мягкие, сначала легли, как невесомое прикосновение, на её щёку. Затем медленно, давая ей время отстраниться, поползли к уголку рта, и, наконец, нашли её губы. Аполлинария улыбнулась прямо сквозь поцелуй, счастливая и взволнованная. Её пальцы бессознательно запутались в его мягких кудрях на затылке. Ладонь Максима, скользнув с её предплечья, обвила талию и остановилась на бедре, притягивая её ещё ближе.

— Это просто ты... слишком хорошо понимаешь намёки, — смогла выдохнуть она, на секунду оторвавшись, чтобы перевести дух. Глаза её сияли во тьме.

— Стараюсь, кукла, — прошептал он в ответ, и его рука под её пижамной рубашкой из прохладного шёлка оказалась на тёплой коже, заставляя её вздрогнуть от контраста и предвкушения.

Вечер растворился в тишине, нарушаемой лишь шёпотом и учащённым дыханием. Он закончился не просто прекрасно — он был волшебным, забвенным, полным открытий и нового уровня близости. Позже, когда в комнате воцарился покой, лишь тонкая, серебристая полоса лунного света, пробившаяся сквозь щель в шторах, лежала на сплетённых телах, как тихий свидетель их счастья.