было бы неплохо познакомиться || максим тарасенко

Следующие несколько часов пролетели незаметно, растворяясь в кадрах фильма и тёплой, непринуждённой атмосфере. Приятная компания, мерцание экрана телевизора и полное отсутствие необходимости что-то доказывать или из себя строить — всё это создавало идеальную среду для покоя. Позже они заказали еду, и простой ужин из пиццы и суши за разговорами о всяких мелочах казался настоящим пиром. День, плавно перетекающий в вечер, был на удивление комфортным, как мягкий плед. Аполлинария чувствовала себя настолько лучше, чем этим утром, что та утренняя тревога казалась теперь просто дурным сном. С Максимом было удивительно легко — так, будто они знали друг друга не несколько дней, а гораздо дольше.

За окнами плавно сгущались сумерки, окрашивая небо в густые сиреневые и индиговые тона. В комнате стало ещё уютнее от света торшера, а расставаться совершенно не хотелось. В этой ленивой, мирной тишине Аполлинария, не отрывая взгляда от темнеющего окна, произнесла:
— Может, останешься? Сериал досмотрим без ограничений по времени, — она повернулась к нему, и в уголках её губ дрогнула лёгкая, чуть застенчивая улыбка.

Максим, растягиваясь на диване, ответил с искоркой в глазах:
— Если я не буду тебя напрягать, то с удовольствием посплю на своём любимом диване.

— Конечно, не напряжёшь! Я буду только рада, Макс! — её голос прозвучал так искренне и светло, что в комнате будто стало чуть теплее.

— Тогда отлично, — кивнул он, и наступившее молчание было тёплым и содержательным.

Прошло ещё некоторое время в тишине, нарушаемой лишь тихими диалогами с экрана. Аполлинария внезапно нарушила спокойствие, и в её голосе зазвучала лёгкая нота грусти.
— Слушай, Максим, а ты когда уезжаешь?

— Двадцать пятого, — ответил он просто. Взгляд девушки метнулся на экран телефона, подсвеченный в полумраке: сегодня уже было двадцать второе. Всего три дня.

— Скоро... — выдохнула она, и в этом слове была целая вселенная невысказанного сожаления. Она буквально потухла, её плечи слегка опустились.

Максим, заметив эту перемену, мягко попытался подбодрить её:
— Да ладно тебе, не раскисай. Я всегда на связи.

— Да нет, просто... время как-то слишком быстро летит, — она улыбнулась грустной, понимающей улыбкой.

— Цц, ну хватит философствовать, — он шутливо покачал головой. — Мы не настолько старые, чтобы вот так сразу задумываться о бренности бытия и скоротечности времени, Полин.

— Максим... — её голос стал тише, но в нём появилась какая-то новая, решительная струна.

— Ну что? — он приподнялся на локте, внимательно глядя на неё сквозь полумрак.

— Мне надо кое-что сказать, — Аполлинария полностью повернулась к нему. Её пальцы нервно теребили и сжимали край диванного пледа, выдавая внутреннее напряжение, которое вдруг заполнило всё пространство между ними.

— Я слушаю, — Максим тоже сел ровнее, его лицо стало серьёзным.

— Макс... Обещай, что если то, что я скажу, тебе... не откликнется, мы просто забудем это навсегда. Как будто ничего и не было. Ладно? — её глаза, широко открытые и честные, блестели в полутьме.

— Полин, ты меня пугаешь, — он нахмурился, но в его взгляде не было раздражения, лишь лёгкая тревога и желание понять.

Аполлинария глубоко вдохнула, будто собираясь нырнуть в глубину.
— Понимаешь, с тобой очень легко. Ты... очень комфортный человек. С тобой не надо носить масок, не надо кого-то из себя строить. С тобой я могу быть просто собой — смешной, нелепой, задумчивой, какой угодно. И ещё... ещё на свадьбе я поняла, что ты мне небезразличен. Очень сильно небезразличен. И даже если это... не взаимно, я не хочу терять тебя. Хотя бы как друга. Потому что ты стал мне очень-очень дорог, — она так и не подняла взгляд от собственных рук, которые теперь крепко сжимали друг друга. Её голос дрогнул на последних словах, выдавая всю ту уязвимость, которую она решилась обнажить.

Пока она говорила, мысли в голове Максима неслись с бешеной скоростью, сменяя друг друга. И когда её монолог закончился, в его глазах что-то щёлкнуло.

Вместо растерянности или неловкости на его лице расцвела улыбка — широкая, облегчённая, словно с души упал камень, о котором он и не подозревал, пока он давил. Он мягко протянул руку и аккуратно взял её за ладонь, разжимая сцепленные пальцы.

— Аполлинария, — начал он, и его голос прозвучал непривычно тёпло и нежно. — Это... это очень откликается. Извини, я не умею слишком красиво говорить и скажу как есть: ты — невероятная. Яркая, настоящая, солнечная. Ты очень внушаешь доверие к себе. И ты мне дико нравишься. Я буду бесконечно счастлив, если ты согласишься быть... со мной. Не просто другом. Больше.

Аполлинария слушала, затаив дыхание. Её глаза, наконец, поднялись и встретились с его взглядом. Инстинктивно её пальцы сжали его руку в ответ, как якорь в бушующем море эмоций.