38
Мирон вышел из машины и, размяв шею, хлопнул дверью. Эта процедура каждый день находила своих зрителей среди первокурсников, которые все еще не могли поверить: их обучает сам Оксимирон. Мужчина не видел в своем присутствии в академии ничего необычного или из ряда вон выходящего.
- Быстро на пары, головастики, - крикнул Федоров, заметив авто Ресторатора. - Поймаю кого-то за академией с сигаретами - заставлю мыть туалеты.
- Он реально заставит, - заметил Саня, выходя из своего BMW. - Поверьте, я иногда сам его боюсь.
- Здоров, братан, - произнес куратор, подойдя к директору. - Чего малых пугаешь?
- Чтобы не выросли такие, как Осипов, Давыдов и Макаров, - ответил Тимарцев. - Что они натворили?
- Зажали первокурсника перед лазаретом и что-то от него хотели, - задумчиво проговорил Янович, прокручивая в руках зажигалку. - Конкретно на вопросы никто не отвечает, косвенно - тоже. Предлагаю дать им пизды.
- Ты не имеешь на это прав, - вздохнул Ресторатор.
- А кто сказал, что это сделаю я? - удивился Окси. - Пока они не трогают меня или то, что принадлежит мне открыто, я с ними ничего делать не собираюсь.
- Тогда зачем ты начал всю эту хуйню? - спросил Саня. - Они тебя и Соню не задевают, на данный момент. Это все напоминает, как каждый год ты поднимаешь шумиху по поводу того, что студенты ничему не учатся, выступая вместе со своими кураторами.
- Так, блять, хочешь все сразу? Без базара, - выдохнул Мирон. - Ты губишь таланты. Ты губишь баттл-рэп, заставляя их равняться на нас. Ты штампуешь их пачками: серые МС, которые нихуя нового в культуру не принесут. Меня изрядно подзаебало твое отношение к моим просьбам дать им свободу действий, дать им возможность проявлять себя. Что делаешь ты? Правильно, ровным счетом нихуя. Джордано Бруно сожгли на костре за другой взгляд во времена инквизиции, из него сделали еретика, который в итоге оказался прав. Ты - ебаная средневековая церковь, что в силу своей власти уничтожает тех, кто имеет отличное мнение. Галилео Галилея заставили отказаться от своих взглядов под страхом костра. Что делаешь ты? Среди них есть уникальные дети, но Александр Тимарцев считает, что лучше, блять, они все будут одинаковые.
Мужчина давно хотел это сказать, постоянно поднимал данную тему, стараясь хоть как-то достучаться до директора, но все было без толку.
- Петр I строил этот город на костях, здесь сотнями гибли люди, чтобы мы сейчас стояли на месте, чтобы ты не давал никому развиваться? - продолжил Федоров. - Ленинград пережил блокаду во время войны. Здесь столько всего происходило: митинги, перевороты, смена власти, войны, чтобы что? Чтобы мы сейчас вернулись во времена Средневековья, когда церковь в твоем лице сжигала на кострах несогласных или заставляла становиться таким же?
- Если тебе здесь так не нравится, можешь уйти, - серьезно проговорил Саша. - Я не буду тебя задерживать.
А Янович уйдет, даже если захочет остаться, потому что он не станет мазолить глаза кому-то: сейчас абсолютно нет смысла оставаться там назло. Нет, Окси не настолько горделив, чтобы разворачиваться и съебываться перед стеной непонимания и отрицания, даже не попробовав пробить её, но сколько, блять, можно пытаться пробить лбом бетон, объясняя очевидное?
- Без проблем, - кивнул Окси. - Только потом не зови обратно. Я могу к своему курсу зайти?
- Иди, куда хочешь, - хмыкнул Тимарцев.
Мирон ничего не ответил, направившись в учебный корпус. Опять свинцовое небо со срывающимся дождем. Ему не первый раз приходится с этим сталкиваться, пытаться сделать что-то лучше, но в ответ получать лишь осуждение и порицание. Мужчина быстро пробежал по ступенькам и, дойдя до аудитории, где шла пара у его курса, открыл дверь ногой. Федоров видел, как рос каждый из них, как совершенствовался, как расстраивался из-за неудач, но продолжал ебашить. Куратор помнил, какими взял их под свое крыло: глупыми, наивными и добрыми - детьми, одним словом, которые шли за мечтой - гордился тем, во что превратил их. Жаль, Янович не увидит итог этой метаморфозы.
- Третий курс, - громко произнес он. - Небольшое объявление. С сегодняшнего дня... Я не являюсь вашим куратором. Спасибо за внимание.
Окси даже не посмотрел на их лица - просто ушел так же неожиданно, как и пришел, сгорбив спину. Соня вскочила с места и, ничего не объясняя, побежала за ним. Мирон прекрасно понимал: этим решением мужчина ломает прутик жизни девушки о колено, бросая хворост в огонь, а после, наверное, готовясь станцевать на пепле от своеобразного погребального костра. Федоров уже был на улице, когда услышала ее голос:
- Что произошло? - крикнула русоволосая.
- Мои интересы не совпадают с интересами вашего директора. Подобные разногласия чреваты последствиями. В этом случае, моим увольнением, - объяснил Янович, обернувшись.
Касаткина плакала бесшумно, вздрагивала при каждом судорожном вдохе, а внутри нее рушился маленький замок. Да, строить что-то на песке из стекла, а потом позволять кому-то метать в этом месте камни - глупая идея, хотя она сделала это, не ожидая, что булыжник, обещающий разрушить все, кинет именно Окси.
- Ты уходишь? - спросила студентка, надеясь в ответ услышать четкое "нет". - Пожалуйста, скажи, что это ложь.
Мирон молчал - это было хуже всего. Мужчина стоял на месте, слыша, как по ступенькам спускаются его студенты и друзья, до которых уже, сто процентов, дошла эта "великолепная новость". Федоров подошел к Соне, обняв и прижав к себе содрагающееся в рыданиях тело.
- Скажи, что ты остаешься, - попросила девушка. - Умоляю.
А Янович молчал, глядя своими голубыми глазами ровным счетом в никуда, осознавая: он сломал очередную судьбу - если на предыдущие ему было похуй, то об этой куратор заботился больше всего. Что в итоге? Ничего хорошего. Мы всегда уничтожаем то, что любим больше всего, разрушаем то, что строим годами в один момент. Это закон подлости, который не имеет исключений.