===12===
Намджун пацан мутный. Его побаиваются все пацаны с района. И даже Юнги , хоть Намджун ему и шкет по идее. Этот малой одним своим взглядом может отхуярить так, что потом не захочется вовек к нему лезть. Погоняло ему дали под стать — Упырь. Упырь он и есть. Мальцу всего 13, а он отжимает лопатники у взрослых за милую душу. Умный, падла, аж бесит. Юнги так-то не намного старше, на год всего, но все равно думает, что лучше делать так, как Упырь говорит, чем потом огребать по шапке. Потому что планы упыря всегда работают. И тот случай, когда они с помощью лишайной кошки, поломанной вилки и куска пенопласта смогли угнать машину, Юнги запомнит, наверное, навсегда. Да, это была ссаная шестерка, но когда тебе 12, а ты с пацанами гонишь на сотке по пустому ночному проспекту и орешь во всю глотку песни Мишани Круга в окно — такое сложно забыть. Шестерку они в итоге бросили в канаве, потому что все равно не было баблишка, чтобы ее заправлять, а просить старшаков бесполезно: отожмут и дело с концами. Короче, Упыря уважают за его смекалистость и боятся за нее же. Не многие уже в 12 лет могут сколотить небольшую шайку озлобленных на жизнь детей и держать в страхе целый двор. Однако у Упыря всегда была одна слабость. Ну или наоборот, это как посмотреть, с какой стороны пришвартоваться к проблеме, так сказать... — Блять-блять-блять-блять, — бормочет Намджун, выхаживая по небольшому подъездному крылечку, пока Юнги отрешенно колупает ножиком старую краску на стенке. — Я же ему, сука, говорил не лезть в это, пидарас мелкий! — сокрушается Намджун и его ломкий голос звенит от злости. Юнги видит, как в этой мозговитой башке с силой ворочаются мысли, как Намджун накидывает примерный план действий. Его смешные, глупые уши торчат из-под лохматых волос красными фонарями, а подростково-неказистые движения делают его похожим на огромного воробья. — Да ладно, че ты, — говорит Юнги лениво и сплевывает на крыльцо. — Он же шкет совсем, ему ничего не смогут пришить. С мамкой вашей побеседуют и все. — Ага, если найдут ее, — отзывается Намджун. — Понимаешь, братан, нас же могут у предков забрать. Они сейчас начнут выяснять, почему мамку вызвали, а она не приперлась, придут к нам домой, а там... ну ты знаешь. И отдадут нас в детский дом какой-нибудь. — Это чѐ прям так хуево? — спрашивает Юнги с удивлением, потому что по его скромному мнению хуевей дома Намджуна место найти сложно.
— Это прям ваще пиздец, братан. Я слыхал, в каком-то детдоме мужик приходил и детей насиловал, и ему в итоге нихуя не было. — Че делал? — Ебал. — Так то ж девчонок...
— Братан, если ты думаешь, что ебать можно только девчонок, то бля у меня для тебя плохие новости. И бля, ты Тэху видел вообще? Он же нихуя за себя не впишется, если чуть что. Нельзя нам в детский дом. — Да, это жопа, — соглашается Юнги. — И че делать тогда? — Я не ебу, — честно отвечает Намджун. — Мамку буду просить, наверное. — А она согласится? — Я сделаю так, что согласится. — Как это интересно? — бормочет Юнги и Намджун ухмыляется. — Шан-та-жом, — говорит Намджун, а у Юнги лицо вытягивается и он спешит все пояснить: — Ну короче спизжу у нее что-нибудь и не отдам, пока она Тэху не достанет. А ты пока за Хосычем сгоняй, может у его бати че узнать можно. — Ебать ты умный, братан, — говорит Юнги, пытаясь запомнить это слово у себя в голове. — Пиздуй уже, — бурчит Намджун и Юнги ловко спрыгивает с крыльца, чтобы громко топая плоской подошвой кед унестись в сторону дома Хосыча.
— Падаль! Поганец мелкий! — орет на Намджуна мать и ее заплывшие глаза будто наливаются кровью, когда она замахивается и наотмашь бьёт мальчика по лицу. — Ты что сделал, сученыш?!
— Я вылил всю твою водку, — говорит Намджун тихо, пока старается справиться со звоном в ушах. Рот понемногу заполняется кровью, которую хочется сплюнуть. Желательно в лицо матери, но Намджун позволяет ей стечь в горло и вязко сглатывает. — Ах ты ублюдок! — верещит женщина и хватает Намджуна за волосы. Она тащит его на себя и с силой швыряет к стене. Намджун по инерции бьется лбом о стену и рушится на пол. Женщина подлетает к нему и добавляет пару ударов с ноги в живот. Мальчик тихо скулит. — А знаешь, что я еще сделал? — спрашивает он, задыхаясь, использовав то время, за которое мать переводила дыхание.
— Я взял всю твою заначку и спрятал ее в надежном месте, которое ты никогда не найдешь, тупая мразь — ухмыляется он. — Выблядок! — выплевывает женщина. — Ты еще и вор! Вырастила на свою голову спиногрыза!
— Намджун смотрит на нее снизу вверх, вставать не спешит, потому что знает, что его точно будут еще бить. — Где? Мои? Деньги? — каждое слово женщина подкрепляет сильной оплеухой, куда попадет. — Я верну их тебе, — говорит Намджун, и женщина замирает, не ожидавшая, что он так быстро сдастся. — Только если ты сходишь в ментуру и заберешь малого. — Так и знала, что вы что-то натворили! Вот же мелкие твари! Надо было аборт сделать! — она визжит так сильно, что Намджун невольно морщится. Из груди мальчика рвется совершенно неуместный, почти истерический смех. — Че ты ржешь, поганец?! — верещит мать, а Намджун затыкает себе рот костлявыми ладошками и сжимается ещё сильнее, потому что ее рука попадает по свежей шишке на макушке и боль от удара прокатывается волной до кончиков пальцев. — Где деньги? — спрашивает мать еще раз. — Не скажу! — кричит в ответ Намджун и чувствует, как глаза наполняются злыми слезами. — Тебе совсем на нас плевать, да? Ты просто шлюха и алкоголичка! — продолжает кричать он, а глаза его матери смотрят на него с неверием. — А ну иди сюда, щенок! — шипит она, когда видит, что Намджун дергается в сторону выхода из комнаты. — Иди сюда, падаль, а то в следующий раз с отцом будешь разговаривать! Намджун выскакивает из комнаты в темный коридор и несется к двери со всех ног. — Да ему так же похуй на нас, как и тебе! — кричит он на ходу и пытается распахнуть дверь, но мать его догоняет и не позволяет этого сделать. Намджуну в нос забивается острый запах перегара, а чужие руки больно давят на плечи. — Я убью тебя, — говорит мать с совершенно сумасшедшим выражением лица и Намджун понимает, что она серьёзно. Мальчик начинает с силой вырываться, он царапается, кусает руку женщины до крови и та, вскрикнув, выпускает его, позволяя выбежать за дверь. — Ну че? — спрашивает Юнги, затягиваясь спизженной у бати сижкой, когда они с Намджуном и Хосычем встречаются во дворе на лавке. — Отпиздила, — говорит Намджун и шмыгает носом совсем по-детски. Он садится на скамейку и морщится от боли. Хосыч неловко хлопает его по плечу и морду с курносым носиком воротит от дыма Юнгивой сиги.
— Че дальше? — спрашивает Юнги.
— А у вас че? — Ниче, отец сказал, что попытается что-нибудь узнать, но такое без твоих родителей не разрулить — говорит Хосыч, и очень виновато смотрит на Намджуна. — Хуйня какая-то, — вздыхает Намджун грустно. — Ты домой ночью? — Юнги выдыхает дым через ноздри и предлагает сигарету.
Намджуну. Намджун зажимает ее большим и указательным пальцами и тоже глубоко затягивается.
— Не, — говорит, — хули мне там делать без малого. На трубы пойду. — Может, ко мне лучше? — говорит Хосыч осторожно. — У меня батя в ночную. — Заебись, — отзывается Намджун и встает. — Спасибо, братан. Че, пойдём малого проведаем? — Нас к нему не пустят, — бормочет Юнги.
— Сам же знаешь. — Не хочешь идти, так и скажи, — огрызается Намджун. Ясен хуй, Юнги идет с ним. И Хосыч идет, че они не братаны что ли. К малому их не пускают, конечно. Даже Намджуна, который очень воинственно орет, что он его брательник ваще-то и имеет право как член семьи. Мусор, который отвечает за работу с малолетками, срать хотел на его права, разумеется. Так что ребятам пришлось уйти из участка ни с чем
. — Блять! — восклицает Намджун, ебнув себя по голове рукой. — У мамки ж пособие за нас отберут! — говорит он. — Я забыл ей это сказать! — и улепетывает, только пятки сверкают. — Чет я за него волнуюсь, — говорит Хосыч задумчиво. — Пошли к нему на хату, впишемся, если че, — отвечает Юнги, и они направляются за убежавшим другом. Хата Намджуна и его брательника это всегда адище. И все его братаны знают об этом, потому что Намджун всех предупреждает, что соваться к ним — хуевая идея. Там вечно застоявшийся запах перегарища, там вечно грязно и нечего жрать, а по квартире разбросаны окурки, бутылки, банки и просто мусор. Юнги пиздец как не любит бывать в хате Намджуна даже ради братана. Юнги вообще не понимает, как они с Тэхой выживают в этом дерьме. Нет, у него дома тоже дерьмо периодически случается, но там другие проблемы и большую часть времени его родители все же кажутся адекватными. Когда они забегают в сырой подъезд и поднимаются на второй этаж, уже с лестничной площадки слышат, как верещит мать Намджуна. Она вечно верещит. Истеричка.
— Пиздец, — тихо бросает Хосыч и Юнги молчаливо с ним соглашается. Они осторожно открывают скрипучую дверь и прислушиваются. Хосыч морщится от алкогольных паров, забившихся в нос, а Юнги мягко ступает в коридор. Он чувствует, как подошва кед липнет к грязному полу и с отвращением передергивает плечами. В дальней комнате слышится приглушенный удар и Юнги уверенно направляется туда. Они влетают в комнату как раз в тот момент, когда мать Намджуна замахивается на него пустой бутылкой из-под вина. Юнги быстро подскакивает к ней и отбирает бутылку, а Хосыч помогает Намджуну подняться.
— Убивают! — верещит мать Намджуна и принимается беспорядочно молотить руками по воздуху.
— Убивают, люди добрые, помогите! — визжит она, а Юнги презрительно сплевывает ей под ноги, даже не пытаясь что-то ей сделать. — Вырастила фашиста на свою голову! Хосыч хочет выйти из комнаты вместе с Намджуном, но тот противится, останавливается и смотрит на мать долгим, тяжелым взглядом. Та осекается и даже как-то притихает, растерянно оглядываясь и понимая, что на самом-то деле ее никто не собирался трогать. — Забери малого из ментуры, тогда и поговорим, — чеканит Намджун. — И помни, что если нас заберут, то хуй тебе, а не пособие.
— Ты как при матери выражаешься, тварь? — выплевывает женщина, а Намджун кивает пацанам, и они вместе выходят из его хаты. Пока они идут в свою беседку у дома Хосыча, Намджун ведет себя подозрительно тихо. Юнги косит на него блестящим глазом и замечает, что тот идет и ревет как девчонка. Как девчонка, только тихо.
— Эй, — говорит он. — Ты че, братан? — спрашивает он и пятерней между лопаток Намджуна хуярит.
— Заебало, — говорит Намджун как-то обиженно, но совсем не по-детски. — Ненавижу этих уродов. Тэха тоже пидор, хоть бы сказал, что опять пиздить хочет, я бы ему план наваял... А что, если ему там что-то сделают? — Да че с ним станет? — говорит Хосыч и сам же слышит неуверенность в своем голосе. — Хуже вашей хаты место все равно сложно найти, — пытается спасти ситуацию Юнги и неловко хмыкает. К удивлению Юнги, это помогает, потому что Намджун слегка истерично хихикает, трет рукавом глаза остервенело и шмыгает носом.
— И то правда, — говорит он с усталой улыбкой. На следующий день они с самого утра трутся у участка, потому что хуй его знает, когда мамка Намджуна соизволит прийти и соизволит ли вообще. Тэху все равно должны выпустить в этот день, так что они упорно тусуются у участка. Это скучно, потому что нельзя даже закурить, но Намджун такой нервный, что Юнги из солидарности не ноет и просто укладывается спать на лавке под кленом, а Хосыч психует вместе с Намджуном и тоже нервно расхаживает перед участком. Намджунова мамка все же объявляется. Ближе к обеду к участку подходит вполне даже приличная женщина. Совершенно безвкусно раскрашенная, с таким слоем штукатурки на ебале, что стукни ее по затылку — все лицо отвалится. Но в остальном — обычная. Хосок смотрит на нее во все глаза и не верит словам Намджуна о том, что это вот и есть его тупая, вечно орущая мать. Женщина пробегает мимо них, бросив мимолетный взгляд на сына, и поднимается по ступенькам. До Намджуна с Хосычем долетает острый запах сладких духов. Намджун кривится и идет к Юнги на скамейку. Теперь все будет хорошо. Ну как хорошо. Опять все будет терпимо. Остается только ждать. Ждать приходится еще два ебаных часа, во время которых матери Намджуна, скорее всего, промывают бошку с тем, что воспитанием Тэхи надо заниматься усердней. Она как обычно кивает тупым болванчиком и обещает, что такое больше ни-ни. Тэха наверняка получает несколько оплеух в ходе этой беседы, потому что тоже там присутствует. Наконец, по истечении долгих двух часов, дверь участка распахивается и на улицу выбегает Тэха, а следом за ним выходит их мать. Намджун поднимается со скамейки и идет к ним навстречу. Тэха подбегает к брату и нерешительно мнется рядом, пока Намджун лезет в карман, чтобы достать родительскую заначку. — Верни мне мои деньги, паршивец, — шипит женщина с улыбкой, кидая мимолетные взгляды на прохожих. Намджун протягивает ей мятые купюры, и она прячет их себе в сумочку не глядя. Намджун разворачивается и уходит в противоположную от женщины сторону. Он знает, что мать за ним не пойдет. Она никогда не устраивает скандалов на улице. Приличная, чтоб ее. Через какое-то время Намджун чувствует, как Тэха легонько цепляется своими пальцами за его майку на спине. Намджун замирает. Хосыч с Юнги тоже замирают настороженно, потому что знают, как сильно их братан переживал все это время за своего малого. Намджун тем временем разворачивается и без единого слова хуярит Тэхе по лицу с правой. Тэха дергается, его голова поворачивается в сторону от удара. Он молчит. Намджун тоже молчит. Тэха хлюпает носом, поднимает взгляд огромных, виноватых глаз на Намджуна. Тот смотрит на него пару секунд с каменным лицом и сдувается, притягивая малого к себе и обнимая со всей силы. Мелкого прорывает на рыдания, и он стоит и воет старшему в плечо, пока тот ржет и похлопывает его по спине. Юнги выдыхает. Буря миновала. Хосок улыбается и в его улыбке отражается солнце. А вечером они устраивают тусовку. По дворовым меркам тусовку, разумеется. Они закупаются всякой вредной фигней, на часть баблишек, которые Намджун все же спиздил у мамки, напрягают знакомого старшака с покупкой пиваса и обустраиваются в полюбившейся им беседке у дома Хосыча. Там они ржут, как дурные, шутят тупые шутки и весело пинают друг друга ногами. Мир вокруг них вертится, а звезды далекими маяками шепчут о призрачных надеждах.
Побитые злой реальностью мальчишки, конечно, глупым звездам не верят, но смеются искренне и надеются всем сердцем, что живут не зря.