====13====
Джин чувствует себя не очень хорошо. Первое сентября, начало лекций и отвратительное возвращение всех отпускных на кафедры — это всегда стресс. Ему надо будет улыбаться и делать вид, что его не бесят надутые морды старших преподавателей. Хотя ладно, его больше беспокоит другое. Его малюсенькая, но очень родная кафедра философии, которая находится в одном кабинете с кафедрой истории, вполне уютное место. Там есть чайник и печенье, а еще вентилятор и несколько унылых кактусов. Коллеги по кафедре вполне добродушные, хоть и несколько снисходительно относящиеся к скромной персоне молодого преподавателя в лице Джина. Зато весь остальной университет — настоящее поле битвы. Дикие бетонные джунгли, в лаборантских которых кроются настоящие чудовища. Только ленивый еще не сообщал Джину, что он посвятил жизнь самой бесполезной и неблагодарной (не)науке. Джин хотел бы к этому относиться, что называется, философски или хотя бы с должной долей пренебрежения, ведь он в конце концов не говорит того же самого физикам-теоретикам, хотя толку от их измышлений в практическом смысле едва ли больше, чем от его работы. Однако еще хуже то, что ему приходится преподавать свой предмет, свою горячо любимую и нежно взлелеянную в сознании, буквально возведенную на пьедестал смысла существования философию, студентам этого ВУЗа. Студентам, которые позже будут точно так же, как сейчас их преподаватели, кривить лицо в его сторону и пренебрежительно выплевывать, что философия — не наука в сциентистском значении, что это блажь и распыление ничего по пустоте. Джин ведь молод. Конечно, он обижается на такие слова, хоть уже и привык слышать их почти всегда. Он даже ставки делает, насколько быстро студенты перестанут ходить на его лекции. Потому что как бы он ни изворачивался, сколько бы ни пытался показать сколько интересного там, за нудными формулировками и пространными, казалось бы, размышлениями о метафизике, они все равно уходят. Потому что нахер надо. Или потому что домашки по языкам и технологиям программирования задали слишком много. Или потому что на выходных была туса, и половина потока лежит на партах, а Джин старается игнорировать то, как быстро у него начинает болеть голова от алкогольных испарений. В общем, 1 сентября, день некомфортный. Джин ненавидит чувствовать себя некомфортно, но это неизбежно в перспективе как минимум ближайшей недели. Поэтому он решает обезопасить себя хотя бы фантомным чувством уюта и напяливает любимую безразмерную худи. Преподаватели других кафедр, конечно, будут как обычно коситься на него с неодобрением. Он все еще не так эксцентричен, как профессор Шо, но все же не многие позволяют себе ходить на пары в столь же разнузданном стиле одежды, что и студенты. Джин напоследок проверяет холодильник на предмет того, чего не хватает из продуктов первой необходимости, закрывает окно в единственной комнате своей студии и выходит. Консьержка на первом этаже как обычно мирно похрапывает на диване своей каморки, и Джин выскальзывает из подъезда как можно тише. Лето все еще чувствуется в воздухе, несмотря на прохладные утра и пожухшую от августовских солнцепеков листву у бордюров тротуаров. Джин до университета вполне способен дойти пешком, но тогда он опоздает на первую пару, а ему было бы неплохо забежать за кофе, иначе он заснет сразу же на пороге аудитории. Первая лекция у второго курса программистов, если их можно так назвать. Джин предпочитает думать, что это живое воплощение пагубного влияния технологий на общество. Эти студенты обычно и сами похожи на двоичный код, в котором они по долгу службы если не растворяются, то шарят уж точно лучше Джина. Вытянутые, тонкие как палки, в неизменных клетчатых рубашках и с рубцами на лице от подростковых акне — единицы. Пухлые, с вечной одышкой, и маленькими блестящими очками, с жидкими хвостиками давно не стриженных волос на затылке — нули. Нули и единицы. И все его студенты. Не все они, конечно, такие, но забавно ведь замечать такие аналогии, когда ты находишься в постоянно взвинченном, беспокойном состоянии. Ах, если бы оно было последствием измышлений, а не вынужденной защиты от всех и каждого в желании отстоять свой жизненный выбор. Автобус подпрыгивает на неровностях разбитой дороги, заставляя Джина неловко покачиваться из стороны в сторону. Какая-то бабка пихает его в бок, чтобы протиснуться к свободному месту прямо перед ним. Надо было выйти пораньше и пойти пешком. Джин с тоской смотрит на пятна зыбкого утреннего солнечного света, разлитые неровными кляксами по тротуару и страстно желает выбежать из противно-душного автобуса. Он выныривает из шипящих створок дверей и почти бегом направляется к маленькой кофейне с шутливым названием «Сессия (наливаем кофе даже в ваши подглазные мешки)». Джин заказывает свой обычный двойной американо и уже куда в более бодром расположении духа направляется в университет. У аудитории толпятся самые пунктуальные, но очень сонные студенты. Сказывается привычка не спать ночами летом. Джин улыбается: сам когда-то был таким. Он открывает аудиторию, студенты вползают внутрь и размазываются ровным похрапывающим слоем человекообразной массы по партам. «Эта пара будет долгой и о-о-очень скучной», — думает Джин, пока пультом включает проектор и ждет, пока загрузится комп. Постепенно подползает еще немного студентов, но их все равно набирается едва ли треть от того количества, которое должно быть. Ну да, пропустить первую неделю учебы — святое. Джин лениво подпирает щёку рукой, бросает взгляд на часы: 8:17. Пара должна идти уже две минуты. Ну, еще пару минут, вдруг кто-то придет? Джин неспешно отхлебывает кофе из стаканчика, перекатывает на языке горький привкус и оглядывает своих студентов. На первую пару первого сентября приходят только самые педантичные, те, у которых безупречные рейтинги и графики посещения. Но даже они пришли сюда с явным желанием доспать еще полтора часа. Это немного грустно, но неудивительно. Джин снова смотрит на часы, втыкает свою флешку в комп и запускает презентацию. Он встает из-за стола и выходит поближе к началу парт потоковой лекционки, еще пара шагов — и будет первая ступенька наверх. Студенты чуть приглушают ленивый галдеж, и Джин неловко откашливается. — Кхм! Что ж. Как вы можете заметить, — говорит Джин и указывает на проекцию слайда на доске. — Мое имя Ким Сокджин, и я ваш преподаватель философии. Чтобы дальше не терять время, старосты, будьте добры, напишите мне списки групп, пока я буду объяснять формальности. Как это ни печально для вас, но по моему предмету у вас стоит полноценный зачёт. Так что... На этом моменте мозг Джина обычно отключается и слова льются изо рта сами собой, потому что все эти бюрократические особенности сдачи предмета нагоняют скуку даже на него самого. Хотя обычно это единственное, что студенты слушают на лекции. — Таким образом, готовьтесь к семинарам, и реального зачёта можно будет избежать, потому что я сомневаюсь, что вам хочется учить нудные билеты к нему. Что ж! — Джин хлопает в ладоши и несколько студентов дергаются от неожиданности. — А теперь поговорим о том, для чего мы собрались. Философия! Для начала следует сказать, что...
ХЛОП.Джин поворачивает голову на звук и видит распахнутую настежь дверь, впечатанную в стену до хруста. В проеме стоит взмыленный... студент? Или бандит, который пришел на разборки с кем-то из студентов? Парень в спортивном костюме, с газетой и барсеткой подмышкой — это же вряд ли студент?По аудитории проходится слитный шепот, и Джин неловко оглядывается. Не похоже, чтобы кто-то из студентов был напуган, скорее все удивлены.— Драсти, — говорит парень, тянет носом и сплевывает. Благо, вежливо и метко сплевывает прямо в урну у входа.— Доброе утро, — растерянно проговаривает Джин, пока следит взглядом, как новоявленный слушатель проходит мимо него и плюхается за пустующий первый ряд парт.— Ит-так, — бормочет Джин, слегка дезориентированный. Если парня пустили в здание, он же студент? Ладно, пока он никому не угрожает, все в порядке. — На чем я остановился? Ах, да! Философия.*Если бы кто-то особо борзый осмелился подрулить к Намджуну с обычным фундаментальным вопросом от братвы: — Ты кто по жизни?Намджун бы, наверное, ответил, что он нигилист. Даром, что братва его не поймет.Не, вы не подумайте чего этого самого, в Намджуне давно уже этот ебучий пубертат с желанием обкладывать хуями все и всех буквально и фигурально перехуебесился. А вот более подходящего определения своей жизненной малявы Намджун так и не нашел. В социальной парадигме он человек скорее свойский, обычный пацан. Но вот в башке своей перекосоебленной, определенно, нигилист. И вовсе не потому что дядька Тургенев в свое время обозвал так долбоеба, отрицающего все, что можно отрицать, а потому что у Намджуна иного выбора никогда не было.Если не отрицать существующую действительность, можно ебнуться. Так что все, кого Намджун знал, знает и узнает еще в этом городе, в этой стране, в какой-то мере нигилисты. Потому что иначе нихуя не вывезти. Не вывезти эту жизнь на своем горбу без тотального, всепоглощающего и переебывающего все на своем пути отрицания.Намджун отрицал, сколько себя помнит.Нет, мама не может совсем-совсем нас не любить.Нет, не может быть, чтобы у нас было совсем нечего есть.Нет, не может быть, чтобы люди были настолько жестоки.Нет, братаны не должны друг другу тёмные устраивать.Нет, алкоголь не может решить все проблемы. Но он поможет о них забыть ненадолго.Нет, Тэ не дурак, просто ему надо вбить какие-то знания в башку.Это отрицание продолжается и теперь. Оно тянется и тянется, и Намджун даже думает, что вся его сраная жизнь состоит из вечного отрицания. Даже погоняло его, Упырь — отрицание. Отрицание собственной человечности в угоду образа невъебенно злобного и дохуя мозговитого лидера уличной шпаны, которая в умелых руках способна на оч-чень многое.Теперь вот, Намджун отрицает постулат о том, что ебанаты, которых вырастила улица и две ворованных газеты, не могут учиться. Он целый первый курс уже отхуярил. Было сложно. Вот без пизды, совершенно не сравнить со школьной программой, которую можно было просто разок просмотреть и понятно. В универе все не так.Но Намджун пообвык и теперь даже задумывается заглядывать на район иногда, чтобы узнать, чё по чём. Тэха говорит, что у них там и без него все неплохо. Юнги вроде как мужика себе нашел и теперь внезапно решил в мусарню податься. Братаны на районе потише стали, потому что Пернатый теперь бдит, чтобы криминальность района снижалась. Кто бы мог подумать, а? Главный нарушитель спокойствия, заноза в жопе целого района, возьмется этот район с ушей на ноги ставить просто потому, что хочет быть достойным своей крали.Намджун думает, что неправильно сейчас самому воду мутить, потому все же держится подальше от родных домов и больше предается поискам себя. Вот ведь какая ебанина: людей Намджун всегда как семечки щёлкает, всю шелуху видит, знает, насколько гнилая у них сердцевина. А вот себя понять, расколоть, что твою семку, он никак не может.Потому большую часть своего студенческого лета Намджун тратит на ленивую подработку в фургончике с шавой (посетителям лучше не знать, сколько раз в день он ронял на пол лаваш) и редкие драки из-за разногласий в понятиях. Все же на несвоем районе у Намджуна авторитета перед братками нет, а вот вид борзый и слегка охуевший есть. Начала учёбы он ждет с нетерпением.Намджун так-то всегда был охоч до знаний, особенно до всяких необычностей вроде секретного способа добычи березового дёгтя, который потом можно толкать мужикам в гаражах для смазывания петель и вообще всяких металлических штук, под предлогом, что натуральное оно лучше. Эх, было же время. Всем двором тогда по березам лазили, кору собирали, палили потом на мусорке, дёготь этот переливали из банки в банку, чумазые ходили все, но гордые до пизды. Сейчас-то Намджун вдупляет, что мужики тогда чисто из жалости у них этот дёготь покупали, но тогда ему казалось, что он ебать красавчик — придумал, как заработать.Короче, Намджун любит новое, ему быстро надоедают рамки, если он задерживается в однохуйственном информационном пространстве.Так что Намджун чуть не уссывается от радости, по мере приближения первого сентября. И он не был бы собой, если бы утром этого ебучего дня, не случилось бы никакой хуйни. Намджун проснулся чуть ли не с рассветом и даже злоебучие пиликалки в виде ссаных певчих птиц, орущих прямо в форточку, не выбесили, а даже порадовали. Он долго выбирал, в каком костюме явиться в первый учебный день, дабы сразу ни у кого никаких вопросов не было по поводу его четкости. В итоге он остановился на бордовом (цвета засохшей крови), спортивном костюме. Жрать в хате нечего, а к плите Намджуну приближаться противопоказано, так что он решил сгонять в душ от нехуй делать. В душе как раз когда он намылил левую ногу и половину подмышки е с т е с с т в е н н о он поскользнулся и наебнулся затылком о плитку. Это нихуя не неожиданность. С Намджуном постоянно такое говно происходит, так что он спокойно домылся, не обращая внимания на розовые струйки воды, стекающие с затылка к ключицам. До крови расшиб, да и похуй, само пройдет. На нем все равно все как на собаке заживает.До начала занятий было все еще ебучих полтора часа, и Намджун совершенно не знал, куда бы их деть. Так что он решил прогуляться пока, и так обрадовался этой новости, что схватил любимую газетку и барсетку да бросился за дверь. Вернее броситься-то он бросился, вот только дверь жалобно хрустнула, но открываться не пожелала. Замок заклинило. Намджун въебался лбом пару раз в лакированное дерево, но это нихрена не помогло. Пришлось вызывать мастера, а пока тот пердовал до его хаты с грустью осознавать, что время, которого было так много совсем недавно, катастрофически быстро исчезало. Да еще и баблишка заплатить за услуги мастера у Намджуна нихуя не было.Так что он сделал самое логичное, по его мнению. Как только мастер открыл дверь и выпустил Намджуна из квартиры, тот въебал ему промеж глаз так, что коренастый усатый мужичок шмякнулся на пыльную площадку, приложился затылком об пол да и вырубился. Не зря Намджуну погоняло Упырь дали, ой не зря.Он втащил мужичка в хату, там связал тем, что под руку подвернулось: старой поломанной гирляндой, которую руки не доходили выкинуть еще с зимы. Он оставил мужичка на совесть соседа по хате, а сам свалил без зазрения совести.
Поэтому Намджун опаздывает.Но, конечно, как четкий пацан, он не стремается и не извиняется за свое опоздание. Он даже не успев нормально затормозить перед кабинетом, хуярит в дверь с ноги и под охуевшие взгляды своих одногруппников (да и всего потока) проходит внутрь. Че, мрази, думали отчислили его? А вот хуй вам в жопы всем.Намджун вальяжно проходит к первому ряду парт и садится за него, пока молоденький препод таращит на него свои огромные локаторы. «Смазливый такой, точно педик», — думает Намджун, отстраненно глядя на безразмерный свитер с капюшоном и выебистые голубые джинсы, и шлепает на стол газетку, которую по привычке захватил с собой. — Ит-так, — тихо говорит препод, явно прихуевший от намджуновой выходки. — На чем я остановился? Ах, да! Философия.Препод бодро пиздует к двери, чтобы закрыть ее за Намджуном, а тот щурит глаза на проектор, на котором написано: «Базовый курс философии, Ким Сокджин» и адрес почты.Бля, и что, Намджун так спешил в универ ради вот этой срани? Потрясающе. Он-то думал, что сокращение ФИЛ в расписании — это аббревиатура.Вообще-то Намджун вполне доволен пабликом «пацанская философия» и никакой другой философии ему нахуй не надо. Это вряд ли поможет ему когда-нибудь грести баблище лопатой, а именно это и является целью его жизни на данный момент. Философия это блять даже не наука.Намджун подпирает щёку кулаком и размышляет, стоит ли съебать с пары прямо сейчас или дать шанс смазливому педику попробовать его заинтересовать хуйлософией. Препод возвращается на свое место перед первым рядом парт, откашливается и кидает нервный взгляд на Намджуна.— Прежде всего, — говорит препод слегка нервно и сует руку в задний карман джинсов, откуда извлекает маленький пульт от проектора. — А вернее прежде, чем вы начнете презрительно хмыкать, — его голос набирает уверенности и звучит мелодичней. — Я скажу это сам. Философия — это не наука.И вот где-то на этом моменте Намджун понимает, что в этом семестре философия будет его любимым предметом. Дело даже не в том, что препод подтвердил его собственные мысли, а в том, как хитро у того заблестели глаза, когда он понял, что смог привлечь внимание хотя бы части распиздяев-студентов.Препод ловко запрыгивает на небольшой постамент с ораторской тумбой и столом, театрально разворачивается, нелепо взмахнув длинными рукавами свитера, и переключает слайд, на котором появляется простенькая схема.— Как вы можете видеть, все на свете можно разделить на две большие области. Это природа и культура. К природе относится все само по себе существующее, не созданное человеком, а культура, соответственно, все человеком созданное. Терпение, дорогие мои, скоро я объясню, почему обозвал философию не наукой. Далее, — он щелкает пультом и на схеме появляются дополнительные части. Намджун заинтересованно лезет в барсетку. — Культуру, в свою очередь, можно разделить ещё на две группы: материальная и духовная. Различия, думаю, вы и так знаете, но на всякий случай: объекты материальной культуры можно потрогать, увидеть, осознать органами чувств, а объекты духовной культуры нельзя. Нас интересует только духовная культура, — щёлк, и еще кусочек схемы появляется на слайде. — Её можно разделить уже на 4 сферы. Это наука, религия, искусство и философия. То есть философия не наука в том смысле, что она отдельная, специфическая форма духовной культуры.Намджун достает из барсетки кулечек жареных соленых семак и раскладывает перед собой газетку на парте.— Я не стану вас грузить обычным оправданием важности философии вроде того, что она помогает человеку познать себя, окружающий мир, тонкую материю вселенной и бла-бла-бла, что там еще любят эти старые пердуны говорить? — с задних парт доносятся смешки и звонкий голос выкрикивает:— Что философия — мать всех наук!— Ну тут эти пердуны в каком-то смысле правы, — улыбается препод, а Намджун лузгает первую семечку. — Раньше философы занимались всем тем, что сейчас разделено на разные научные области, а сама философия была синонимом науки. Например, именно философы утверждали, что движения небесных тел должны происходить по совершенным линиям, а еще Демокрит сказал, что все явления должны предопределяться исключительно движением атомов в пустоте... Однако, давайте разберемся во всем по порядку, — препод поглядывает на Намджуна, который только что ноги на парту не закинул еще, но уже в наглую расплевывает повсюду шелуху. — Эм, молодой человек... — зовет он нерешительно. — Я понимаю, что вы следуете заветам Диогена и свято верите, что у нас демократия, но не перегибаете ли вы палку?Намджуна подобное ничуть не смущает, скорее удивляет, что к нему настолько вежливо обращаются и не тычут статусом препода в ебало:— Чё за хмырь? — спрашивает он лениво, поудобней развалившись на лавке. — Что, простите? — препод забавно наклоняет голову, прям как Пернатый, когда он в бешенстве, но все еще старается держать яйца в кулаке. Намджун невольно хихикает от этой картинки в башке.— Ну Диоген этот, заветам которого я якобы следую, — говорит Намджун и слышит за спиной мерзотное шушуканье своих однокурсников.— О, это очень интересная историческая личность, основатель школы киников, великий циник и человек-собака, — в аудитории опять слышатся смешки. — Однако я имел в виду его дурную привычку рукоблудить на городской площади. Когда к нему подходили люди и спрашивали, не слишком ли он, говоря вашим языком, оборзел, он отвечал, что было бы здорово, если бы и голод можно было утолить просто потерев себе живот, — аудитория тонет в короткой волне смеха.Намджун хмурится.— Я щас не понял, — говорит. — Ты только что сравнил мои семки и дрочку? — говорит он строго.— Ну... грубо говоря... — препод боязливо бегает взглядом по аудитории и заметно напрягается, — грубо говоря... да?Намджун хмурится еще сильнее, хлопает по столу своей огромной лапой.И ржёт.Без пизды, запрокидывает бошку назад и гогочет так, что окна трясутся, а у него самого в уголках глаз слезы наворачиваются.— Зачетное сравнение, епта, — говорит он сквозь смешки. — Это, и правда, похоже на дрочку. Разок попробуешь и все пиздец. Ты это, продолжай, чё ты там заливал, — Намджун снисходительно машет кулаком, в котором зажата шелуха и немного ее выпадает из плотного плена пальцев, чтобы полететь в сторону препода. Этакое недоконфетти.— Эм... спасибо, — говорит препод, видимо решив, что проще на Намджуна забить, чем вразумить.Намджун важно кивает.— Итак, вернемся к философии, — препод переключает слайд и на нем появляется фотка роденовского мыслителя, а еще какие-то каракули. — С греческого филия обозначает любовь, а софия — мудрость. То есть философия — это любовь к мудрости. Небольшое лирическое отступление. По преданию, впервые слово философия произнес знаменитый старикан Пифагор в беседе с одним царем. Царь спросил его: ты кто, мудрец? Я не мудрец, сказал Пифагор, я только философ. Что это значит? Пифагор утверждал, что он не владеет мудростью, но он к ней стремится, желает ее достичь, пусть даже это невозможно, уже одно это стремление есть суть философии. Итак, «Я не мудрец, но только философ», — ответил Пифагор. Тогда собеседник его спросил: ну хорошо, если ты не мудрец, а философ, то кто же тогда мудрец? Пифагор ответил: среди людей мудрецов не знаю, человек не может быть мудрым, потому что, несмотря на все свои возможности, человек слаб, несовершенен и многими факторами ограничен. Так значит, среди людей мудрецов вообще не существует? — спросил собеседник Пифагора. Нет, очень даже существуют, ответил тот. И кто же мудрец? Мудрецом является только... и вот тут я остановлюсь, — препод замолкает на пару секунд, чтобы еще немного удержать внимание аудитории. — И попрошу вас подумать над ответом на этот вопрос. Я спрошу ваши мысли на этот счет в конце пары.
— Да ебаныврот! — восклицает Намджун недовольно, невольно выплевывая шелуху. — Тоже мне Шерлок ебать, — бурчит он, но не может перестать думать о рассказанной преподом истории. А тот улыбается краешком губ и продолжает лекцию:— Как вы понимаете, философия стремится обладать знанием обо всем, но все равно не обладает ничем и это очень важно понимать, потому что в своем стремлении к абстрактной, никому не нужной метафизике, философия параллельно дает ответы на очень важные вопросы. Какой-то студент позади Намджуна понятливо хмыкает и бормочет про то, что так и знал, что все это бесполезная хуйня, а препод, услышавший это устало вздыхает и прислоняется бедром к своему столу.— Позвольте мне объяснить, — начинает он, но ему приходится прерваться, потому что Намджун оборачивается и вперивает взгляд в того самого хмыкнувшего парня.— У тя чё, какие-то проблемы? — спрашивает он. Честно говоря, ему обычно похуй на туповатых студентов, которые не хотят ничего видеть дальше своего круга комфорта, но вот то, как понятливо и обреченно гаснет огонек в глазах препода, огорчает. Он мог бы быть охуенным. Мог бы слепить из своего предмета самую лакомую конфетку и Намджун видит перед собой заготовку этой самой конфетки в виде вводной лекции, однако все равно находятся мудаебы, которым хватает наглости не уважать чужое стремление заложить в их бошки интерес к чему-то в самом деле прикольному.— Да н-нет, никаких проблем, — отвечает студент.— Тогда хули ты тут выеживаешься?— Потому что зачем нужна наука, которая даже не знает, к чему стремится? — пытается сумничать мудаеб.Намджун клыкасто ухмыляется.— Думаешь, Рентген, когда хуярил опыты с катодными лучами, знал, что это выльется в фоточки человеческих костей? Виагра, которую ты будешь жрать перед первым сексом со своей зазнобой, изначально разрабатывалась как лекарство от сердечного приступа, а вазелин, которым ты будешь смазывать свою жопу, если твоя зазноба окажется мужиком, вообще тупо соскребли с буровых установок. Так что не смей блять тут вякать, что наука без конкретной цели это не наука. Для твоего утверждения слишком много ебаных опровержений, — Намджун легонько хлопает парня по щеке и удовлетворенно отворачивается обратно под скрип чужих зубов.В аудитории стоит оглушительная тишина. Препод смотрит на Намджуна с немым изумлением.— Давайте все же вернемся к философии, — говорит он медленно. — Я не буду давать вам бессмысленный поток информации, в котором невозможно разобраться без полбутылки самой забористой самогонки. Мы с вами сосредоточимся именно на том, что может быть интересно вам, как приверженцам сциентистского подхода к науке. Напоминаю, философия — это не наука, это скорее способ мышления. Однако я все же утверждаю, что без нее наука существовать не может. Как бы мы ни хотели, но все мы хоть немного опираемся на некую философию и пока никто не начал забрасывать меня ироничными вопросами о том, на какую же философию может опираться обычный студент, я спрошу у вас вот что: что вы понимаете под словом «доказано»? Что понимаете под словом «факт»? А что для вас обозначает слово «реальность»? Ведь все же мы говорим это слово и не единожды в день. Однако все эти вещи не могут быть объясненными на языке науки. Намджун не замечает, как он нелепо застывает с приоткрытым ртом, на котором прилипла шелуха, с недонесенной до рта рукой с семечком в горсти пальцев.Препод коротко смотрит на него и продолжает:— Когда вы проводите какой-то эксперимент, господа физики... здесь есть физики? Ага, вижу. Так вот, когда вы проводите эксперимент, что вы наблюдаете? Вы наблюдаете, как отклоняется стрелка на измерительном приборе. Но кто есть вы? Кто есть наблюдатель? Это не вопрос науки, наука не знает, кто такой наблюдатель, потому что наблюдатель —это сознание, а сознание — не является частью сциентистской парадигмы. Наука изучает объективный мир, то есть то, что существует независимо от нашего восприятия. Окей, Намджун очень увлекается. Возможно, очень вероятно, он был неправ по поводу философии и это действительно интересная хуйня.Он не замечает, как пролетает остаток лекции, потому что препод постоянно чередует куски нудной теории, приправленные юморными историями об эксцентричных философах, и логические задачки, которые по ходу приходится додумывать.Так что вопрос препода об окончании диалога про мудреца, застает Намджуна врасплох. Он тупо хлопает зенками и нелепо оборачивается на сокурсников. У тех выражения лица примерно такие же.— Может, бог — мудрец? — спрашивает кто-то с задних парт.— Вопрос был о мудреце среди людей, однако если предположить, что бог живет среди людей, это возможно. Ответ принимается, — кивает препод. — Скажете мне потом вашу фамилию. Еще варианты?— Другой философ? — спрашивает девушка справа-сзади от Намджуна. — Тот, который ближе к истине, чем Пифагор. — Чем вы измерите близость к истине, уважаемая, — лукаво улыбаются ей в ответ. — Однако, ответ принимается.— В этой стране мудрец только один и его имя не обязательно называть, чтобы все все поняли, — говорит какой-то парень. Из тех, что на пьянках являются самыми заводными, а наедине с собой самыми несчастными. По аудитории проходит слитный смешок и препод качает головой.— Несмотря на явную примесь политикантства в вашем ответе, я его приму, раз уж вы утрудили себя хоть немного подумать, молодой человек.Пока остальные студенты дают не менее нелепые ответы в желании получить заветную пометочку в бумажках, что они не молчали, Намджун размышляет. Эта хуйня с подвохом. Точно с каким-то хитровыебанным секретом, которого он, пока не понимает, но пиздец как хочет разобраться.— Мудрец — это я! — говорит зычно и неожиданно даже для самого себя Намджун.— Поясните, — со странной улыбкой просит препод.— Я, чел, который через дохуя столетий смотрит на этот базар, и через него знакомлюсь с этой вашей философией, — говорит Намджун и под конец фразы выплевывает шелуху, будто бы ставит точку на всем этом.— Интересная точка зрения, — отзывается препод. — Принято. Что ж, на этом наша сегодняшняя вводная лекция окончена, так что я прошу старост отдать мне списки групп, а тех, кто отвечал сегодня, отметиться. Люди вокруг сразу начинают копошиться, что твой рой беспокойных муравьев. Намджун остается на месте, он даже не чешется, чтобы убрать разбросанную вокруг него шелуху. Ту, что на газетке, правда, собирает в кучку и стряхивает в ведро у входа, аккуратно мазнув пальцами по пожелтевшей, жопой жёванной бумаге.Когда они остаются в аудитории одни, и препод уже собирает свои бумажки, Намджун подходит к его столу и опирается о него кулаками.— Ким Намджун, — говорит он. — Чиркни мне там, че ты там чиркаешь.— Группа? — спрашивает препод.— 203, — отзывается парень. — И все же, какой ответ верный?— Какой ответ? — рассеянно переспрашивает препод, пока ищет нужную бумажку.— Ну, кто мудрец, хуе-мое.— О. Если вы задаете мне этот вопрос, значит, я недостаточно хорошо постарался на лекции, и вы так ничего и не поняли, — улыбается препод, — ставит размашистый плюсик напротив фамилии Намджуна и пихает свои бумажки в сумку, которую перебрасывает через плечо.
Намджун провожает его взглядом по коридору и направляется на следующую пару.