Звёзды не умирают

В этот серый и мрачный день Наташа решила пройтись на задний двор цирка, ожидая там кое-кого встретить.

Став рядом, Наташа глянула туда же, куда и женщина, — на черный гранитный крест, возведенный над одинокой могилкой. Его очертания окружали венки, букеты гвоздик и ни единой травинки, забор аккуратно выкрасили в черный. За могилой хорошо приглядывали.

Галина сутулилась возле креста, не проронив не звука. По её щекам покатились слезы — Наташа только тогда заметила насколько красными были глаза этой женщины, ни с чем не смирившейся и ничего не забывшей.

— Так вот, где похоронили Петра, — холодно сказала Наташа.

— Да… — Галина потерла рукавом щеку, но лишь сильнее размазала слезы и тушь по лицу, вновь погрузившись в молчание.

От этой тишины Наташа получила даже больше ответов, чем ожидала. Было не трудно заметить насколько по-разному реагировала Галина на гибель дочери и мужа.

— Вы не любили вашу дочь?

— Да… — всхлипывая, прошептала она, — уже нет смысла скрывать это.

— Поэтому вы дали против нее показания в суде в прошлом году?

— Нет, не поэтому, — она сложила руки на груди, прячась от окружившего ее мороза. — Я поступала по справедливости. Она убила моего мужа и должна была понести за это наказание. И понесла, пусть и с запозданием. Я знала, что этот день рано или поздно наступит.      
На ее лице не было ни тоски, ни ликования — лишь мертвенная ненависть.

Окутанная мраком, она плотнее укуталась в куртку.

— И вы неумолимо этого ждали? — сухо спросила Наташа.

— Верно. Я сделала все возможное, чтобы донести до суда правду, чтобы Марину повесили, но ее признали невиновной. И вот теперь вы — вестник справедливости — стоите передо мной. Наконец-то, полиция узнает, что с самого начала я была права. — Галина сделала глубокий вдох:

— Возвращаясь на тридцать четыре года назад… Я никогда не хотела детей, но Петр был неумолим. Он просто горел идеей завести ребенка, был готов даже пойти в детский дом, если я не захочу рожать. Он с таким счастьем и искренностью заботился о малышах своих друзей, смотрел передачи про их воспитание по телевизору, что я по итогу сдалась. Видеть его настолько же светлым и радостным было для меня дороже всего на свете.
     Я ни о чем не жалела, когда на свет появилась Марина. Дав ей всю свою любовь, заботу и внимание, я верила, что наша жизнь будет прекрасной. Но моим планам не было суждено сбыться. Марина с рождения обожала отца и ненавидела меня. Да, я была к ней строга, требовала успехов и отдачи, заставляла усердно учиться, но только ради ее блага! Чтобы я не делала, она всегда смотрела на меня свысока, с таким презрением. Но ради Пети я смирились и с этим.
    Я даже не удивилась, когда она, готовая идти по головам, убила собственного отца ради наследства.
Галина подавилась этими словами, так давно стоявшими в ее горле и не способных найти услышавшего из человека, но Наташа умела слушать.
Обесцветившимися глаза смотрели на нее. Самое откровенное признание в жизни Галины оказалось куда проще, чем можно было думать. И в тоже время было уже так поздно, что это не имело никакого значения.

— Вы думали наложить на себя руки?

— Это так заметно?

— Колени дрожат, но не от холода, а словно вы не чувствуете земли. Ваша шаткая стойка — последствие мысленного падения с высоты. Вы уже прожили в голове тот страшный момент и все не можете расстаться с ним — взгляд пустой. Вы пережили многое. Пережили все. Все, кроме правды, — сказала Наташа. Глаза Галины округлились. — Вы рассказали мне историю собственной жизни, исключая один важный момент в ней, который вы все время пытались забыть, спрятать и продолжить жить во лжи. То, что Марина была… второй попыткой. Вторым шансом воспитать хорошую дочь.

— О-откуда вам известно?.. — голос Галины дрогнул.

— Взгляните, — Наташа протянула ей письмо. — Одна девушка полчаса дожидалась окончания перерыва, стоя под почтой, где я ее и встретила, чтобы отправить его вам. Я и вызвалась ей помочь.

Галина разорвала конверт и трясущимися руками вцепилась в листок.

« Я была юна, Вы это знаете. Много ошибок было сделано тогда, и их уже не исправить. Я была дурой, когда сбежала из дома. Мне казалось, что там, в детском доме, лучше. Я думала, что забота и любовь — это окружение слабых людей, что люди вырастают только в кромешном аду, ох, как же я ошибалась. За все время меня взяли из детского дома лишь однажды, но также скоро, как меня от туда забрали, так и вернули. После детского дома с трудом, но я смогла устроиться на работу и теперь пытаюсь совмещать ее с учебой. В погоне за большим миром, я потеряла и тот крохотный, что у меня было Теперь я совсем одна днями сижу на лекциях, слушая озвученные Вами книги. Я знаю, что не могу просить прощения за боль, которую я Вам причинила, а потому пишу лишь чтобы сказать Вам большое спасибо за лучшие моменты моей жизни. Спасибо Вам за все, мама. »

Мама… Письмо задрожало в ее руках. Это слово звоном ударило Галину в сердце. Слово, которое ей не доводилось слышать прежде.

Смирившаяся в своем одиночестве Галина была готова рассыпаться. Все это время она боялась детей, зная, что они могут воспользоваться ее добротой. Однажды преданная ребенком, она не желала иметь второго, и тем не менее Марина явилась на свет — и также предала Галину.

В этом цикле грязной подлости она утопала так долго… А теперь она окружена любовью незнакомых детей, днём и ночью с улыбкой слушающих ее сказки, и ранее бросившей ее дочери. Теперь они — ее всё.

Заточенная в стальном коконе обиды и боли, она не видела света. Но сейчас кокон надломился, корнями по нему разрослись трещины, и железные пластины раскрошились. Появилась маленькая щель, через которую на пленницу впервые упали лучики надежды. И для этого хватило всего единственного слова...

Щеки обожгло, когда Галина не смогла сдержать нахлынувших слёз, вцепившись объятиями в Наташу. Признания потекли рекой:
— Я постоянно слышу его голос, вижу рядом, чувствую его прикосновения! Это сводит меня с ума! А я не могу прикоснуться к нему, заговорить… Он просто… Ускользает от меня, исчезает, растворяется… — ее вскрики смешались с плачем. — Я!.. Я не могу так!..

— Уверена, он слышит вас, — мягко сказала Наташа, обняв Галю в ответ. — Поэтому вы должны взять себя в руки и помочь нам найти убийцу Марины, тогда ваш муж сможет упокоиться вновь.

Галина замерла. На её лице появилась слабая улыбка, руки поспешно стёрли слезы, смахнув вместе с капельками и траурную безысходность, швырнув ее на землю и растоптав.

Словно свинцовые тучи рассеялись на небе, и наконец выглянуло долгожданное солнце. Наконец-то. Галина подняла взгляд к белоснежным облакам, словно плывущим по безмятежному морю, таким отдаленным и недосягаемым.

« Любимый… »

Теперь она готова рассказать правду.
   
***
— Я отвечу на ваши вопросы, — расправив плечи напротив Наташи, сказала Галина.

— Для начала. Почему вы скрывали факт того, что у вас была дочь, помимо Марины?

Неслышно кто-то вздохнул.

— Не сказать, что скрывала. В фойе цирка даже висит детское фото Алисы, как члена цирковой династии, пусть и не пошедшей в семейное дело. А причина сокрытия до банальности проста: репутация. Началось все когда Алисе стукнуло шесть лет. У нее всегда был озорной, бунтарский характер, что вместе с моей строгостью и принципиальностью, конечно же, сотрясало стены нашего дома ежедневно. Коллизии были регулярно, но настоящий удар случился раньше, чем я предполагала. Не в восемнадцать и даже не в тринадцать. А именно в шесть. Алиса была умна не по годам и регулярно жаловалась соседям на то, как она живёт, пока однажды не услышала про опеку. Уж не вспомню, как ей это удалось, но как-то раз ей удалось сбежать из дому, пока с ней сидела няня, и найти женщину из органов попечительства. И дальше… — Галина обессиленно махнула рукой, вдыхая воздух так, словно воспоминания осушили ее. — Ее хитро продуманных речей и дальнейших козней хватило, чтобы довести дело до суда, а уже там она самолично заявила, что лучше будет жить в детском доме. Мы с Петей сделали все возможное, чтобы этого не допустить, но опека была каменной стеной, а прибавленное к ней решение ребенка — железной.

— Кажется я понимаю, — кивнула Наташа. — Узнай мир о том, что от директора цирка и лучшего инспектора манежа страны отказалась дочь, да ещё в таком юном возрасте, — ваше дело бы…

— Умерло! — ледяной тон Галины ударил сосульками по стенам. — Поэтому я… замяла все последствия. Кхм. Большее, что я смогла сделать — так это оставить ее портрет в цирке.

— В детском доме вам не были рады?

Туманный взгляд падал на колени вместо слов.

— Я узнала общие сведения по делу об убийстве вашего мужа, Петрова, но хотела бы услышать вашу версию.
— Того, о чем я расскажу, вы нигде и не узнаете. Эти гады… они не верили мне. Ни единому моему слову. Большую часть того, что я знала, даже не посчитали уликой. Не удосужились упомянуть.

— С чего все началось?

— С того, что Петя с улыбкой попросил меня подняться на второй этаж — мы жили в своем доме, и я до сих пор там живу — и сыграть нашу любимую мелодию на пианино. Он долгое время чувствовал себя плохо и врачи ставили неутешительные диагнозы, говоря, что ему осталось мало. Я хваталась за каждую возможность сделать для него что-то. Наверху я полностью погрузилась в музыку, а потом вспомнила, что забыла выключить машинку. Играла я не долго, минут десять. А спустившись, ужаснулась: на кухне Марина мыла посуду, а мой муж… лежал на полу.

Галина перевела дыхание, подняв взгляд к потолку, словно монахиня.

— Суд решил, что мой муж покончил с собой, и безапелляционно отмёл все мои доводы в пользу вины Марины, обосновав это тем, что у неё не имелось мотива, поскольку Пете оставалось недолго. Против меня сыграло и то, что он отправил меня наверх — в суде это все перевернули верх дном, выставив за то, что он так выиграл себе время выпить яда и умереть.

— Он выпил яд в чистом виде или…

— В чае, — поспешно сказала Галина. — Яд убил его спустя пару минут, а кружка валялась рядом, не разбитая. Уцелела.

— Вы упомянули, что, когда обнаружили тело, Марина мыла посуду, стоя рядом?

— Да, на суде она стала отпираться, что, когда отец упал замертво перед ней, она впала в шоковое состояние и, сама не понимая, принялась метаться по кухне, а потом мыть посуду. Она действительно делала и то, и другое — я слышала, пока спускалась, но это ничуть не оправдало мою дочь для меня. Она ещё пару раз кратко, но умело сделала акцент на том, что, к счастью, кружка Петрова осталась на полу, и она её не помыла. Ведь иначе улик бы не осталось. Пф.

Галина поежилась.

— Что тогда, что сейчас, каждое её слово с суда исключительно приводит меня в бешенство.

— Кружка вашего мужа оказалась важной уликой?

— Да, на ней сохранились отпечатки — только его, и нигде не было следов того, что кто-то их стирал. Но ведь это же ничего не доказывает, — она стиснула пальцы одной руки.

— Именно. Чтобы подсыпать яд, необязательно касаться кружки. Странно другое. Если Марина всё-таки убийца, разве она не должна была понимать это в первую очередь? Тогда лучшим её решением было бы не привлекать внимания к кружке, чтобы не вызвать дополнительных подозрений.

— Она просто искала поддержки полиции и пыталась выслужиться, — поморщившись, сказала Галя. — Но признаю. Ей это удалось.

— Были ли ещё какие-то улики в этом деле?

— Существенных — нет, а остальные… улетучились из моей памяти. Я была так сосредоточена на злости и чувстве безысходности, прокручивая в голове свои мысли насчёт дела и те предметы, которые мне казались странными, что просто игнорировала другие.

— Не могли бы вы рассказать о них?

— Это глупость, пожалуй. Мне и тогда так говорили — с чем, увы, я вынуждена согласиться. А тут: смерть Марины напомнила мне об этом. Открытое окно. Всё было точно так же как сейчас: жертва лежала на полу в комнате с распахнутым настежь окном.

— Почему вы зацепились за это тогда?

— Пока я приглядывала за мужем в ожидании скорой, хоть уже и знала, что он… мне в спину дул холодный ветер из окна. Следователи предположили, что это Петя открыл в предсмертной агонии из-за нехватки кислорода. Так и запомнилось. Тот смертельный холод я запомню навсегда…

— Что-то ещё с окном было?

— Всё так же. Только отпечатков на окне не нашли, поэтому вообще не стали им заниматься. Мол, какая разница.

— Угу…

Комнату заволокло угрожающее молчание. Водой из ржавого крана оно капало где-то вдали и одновременно внутри каждого. Кап-кап.

— И всё же я не понимаю, почему вы взялись ворошить прошлое, — сурово процедила Галина, и капли зашлепали громче, — есть вероятность того, что это убийство способно пролить свет на убийцу Марины?

Но Наташа не ответила. Сделав глубокий вдох, Галина поднялась.

— Есть ещё один момент, — остановила сыщик её в дверях, — о котором вы с Женей умолчали. Хотя оба знали.

Упала последняя капля.

— То, что письмо с шантажом написала Марина.