18
- Здесь так красиво, я перестаю дышать, - пропели Мирон с Юлей, когда последняя споткнулась о порожек в номере. - Смотрим под ноги.
Мужчина профессионально прятал ее от камер телефонов друзей, которые открывали рот под музыку, ознаменовав этим конец долгого тура, когда уже наконец-то можно бухать. Девушка постоянно была рядом с ним чуть дальше, чем основное действие, но ничего от этого не теряла: все еще чувствовала себя крайне некомфортно рядом с ними. Это ведь не ее мечта - Кристины - пить с рэперами, тусоваться с ними, работать - рыжая с удовольствием слушала бы ее рассказы, зная, что где-то есть Мирон, что он счастлив, что ему сегодня удалось выспаться, и тогда бы Кристовская светилась бы ярче сверхновой: радоваться за других умеет просто великолепно, а за себя всегда как-то плохо получалось, вот незадача.
- Будешь? - спросил Ваня и, присев рядом с ней, протянул ей стакан.
- Это что? - ответила она.
- Кола, - кивнул парень, поймав на себе недоверчивый взгляд. - Если я попытаюсь тебя напоить, мне дадут пизды с особым пристрастием, поэтому просто газировка.
- Спасибо, - улыбнулась Юля. - Ты Прудбой?
- Рудбой, - поправил Евстигнеев, - Но предпочитаю называться чем-то черным и жирным на фоне лысого и носатого.
- Правда?
- Нет, шучу, на самом деле, - рассмеялся он.
А девушка действительно всему верит, что ей говорят, как сказал Мирон, предупреждая о еще одном члене табора на этот концерт. Для них она часть жизни на несколько часов - для него, похоже, на долгое время, ведь кого зря мужчина за кулисы не таскает, за руку не держит и стихи со сцены не читает. И все прекрасно понимали, что так просто теперь эта рыженькая девчонка не отвяжется от него, а ей и не хочется: Кристовская бы с ним и в огонь, и в воду, и на край света, и на концерт Ламара какого-то тоже поедет. Она ведь не шарит в этом от слова "совсем", но отчаянно пытается разобраться, как жучок, который хочет встать на ножки и поползти дальше, лежа на спине.
- Ты Геру играешь, верно?
- Да, так исторически сложилось, что мне приходится играть тех, кто далек от меня в плане характера, - пожала плечами Юля. - Как говорят режиссеры, у меня талант перевоплощаться в кардинальных мне противоположностей.
Хорошие девочки у нее не получаются на экране, а вот быть последними стервами ей удавалось на отлично. Она бы легко и в жизни могла строить из себя недоступную, независимую, но не понимает смысла казаться той, кем не является по своей натуре.
- Рудбоич, я страшен в гневе, - крикнул Мирон из противоположного конца комнаты.
- Я ничего не делаю, - улыбнулся парень, взглянув на подошедшую Женю. - Ладно - ладно, ухожу. Не буду злить нашего императора.
- Весели его, шут, - сказала девушка, присев рядом. - Чего в углу сидишь?
- Где оставили - там и сижу, - пожала плечами рыжая. - К тому же, это не мой праздник. Пусть веселиться. Ему ведь хорошо?
- Тебе это важно?
- Прозвучит глупо и наивно, но ты знаешь, что такова моя натура, - начала Кристовская, - Но если ему хорошо, то счастлива и я. Он заслужил счастье, Жень. Он заслужил все эти стадионы.
Муродшоева гордится этим чуваком и пиздец рада за него, а Юля не понимает, что она чувствует: ей трудно сообразить, что именно вот так выражается любовь. Девушка с удовольствием бы написала ему хвалебную оду, рассказала бы всем своим друзьям, какой Мирон хороший, но ему почему-то ничего не удается продекламировать. Рыжая еще сомневается, а Женя полностью уверена: даже с листочком запутается в словах, начнет теребить бумагу, отводить взгляд в сторону, а, по итогу, расплачется - Кристовской почему-то трудно сказать ему эту в глаза - тянется сразу обниматься или на руки лезет.
- Ты ж моя радость, - улыбнулась девушка. - Аж немного завидую этому чуваку.
- Не завидуй, это плохо.
- Эх, милая, знала бы ты, насколько в реальном мире понятия "хорошо" и "плохо" размыты...
Мирон знает: сам совершал хуевые поступки, не всегда пытался что-то исправить и, в принципе, поступал в зависимости от ситуации. А ведь абсолюта действительно не существует - для кого-то ты будешь идеальным, для кого-то, так, чем-то средним, а для кого-то вовсе превратишься в собрание всего самого худшего, что существует в этой плоскости. Нет точки отсчета в нашей системе координат, где ордината и абсцисса принимают точно положительное или сто процентно отрицательное значение.
- Я знаю. Только для меня зависть - это плохо. И так будет дальше.
Муродшоева хотела бы надеяться, что она права, но не может: ее точно что-то изменит - на самом деле, пусть лучше сработает принцип "с кем поведешься, того и наберешься", ведь даже у самого хуевого Оксимирона есть чему научиться этой маленькой девочка с яркими рыжими волосами и огромными глазами. Смешно, что и ему тоже.