6
- Кристовская, на площадку, - послышалось из громкоговорителя в гримерке.
- Я думала, про меня уже не вспомнят, - улыбнулась девушка, спрыгнув с кресла, и еще раз взглянула на подсолнухи в вазе.
Кристина разговаривала с кошкой, а вот рыженькое солнышко иногда вела оживленую с кактусом на подоконнике, которого звали Никита, как, собственно, и предмет обожания маленькой актрисы, который, в свою очередь, на нее никак не реагировал - от этого одуванчик грустил, опускал уголки губ вниз и плакал по ночам, обнимая свои коленки: огромного медведя, увы, не было.
- Накрасьте Федорову губы, - крикнул Гинзбург, - А то он сам скоро посинеет.
- Это не самые экстремальные условия, в которых мне приходилось сниматься, - отмахнулся мужчина, подбежав к гримерам. - У меня даже руки не дрожат. Жень, у меня в рюкзаке шарф лежит, возьми. Юля, застегнись.
- А какие были самые экстремальные? - спросил режиссер.
- Клип под дождем, когда я промок полностью, - ответил Мирон, вернувшись на площадку. - Паша, не изображай айсберг, я тебе не Титаник.
- Мне холодно, - прошипел парень.
- Я рад за тебя, поднимай свой зад и отыгрывай сцену, - пожал плечами Янович. - Ты испортил дубль, а не я. Где трость?
- Там, где ты ее бросил, - сказала Женя, кутаясь в шарф.
- А, Паша, стэнд ап, ты на ней сидишь, - Табаков встал, он забрал трость. - Я готов.
- Ты какой-то энергичный, - заметил Виктор Львович. - Или ты так не мерзнешь?
- У меня организм работает более активно в холод, чтобы сохранить привычную продуктивность, - ответил Мирон, оперевшись на подлокотник дивана. - Кристовская, блять, застегнись, кому сказал?
Девушка оторвалась от телефона, когда он оказался рядом, застегивая молнию на второй куртке, которая принадлежала ему.
- Я похожа теперь на бочонок на ножках, - возмутилась рыжая, начав дергать ножками.
- Зато в тепле, - пожал плечами мужчина, натянув на нее огромный серый капюшон. - Утонула ты в ней немного, но ничего.
- Нашу Геру греют все, - усмехнулся режиссер, кивнув на стаканчик с чаем в руках Кристовской. - Шапка, две куртки, сапоги, теплые напитки.
- Не трогайте мой одуванчик, - крикнул Федоров, - Она теплолюбивый цветочек. Ему солнышко, любовь и уход нужен.
- Ты одуванчик? - спросил Виктор Львович, она кивнула. - Тебе солнышко, любовь и уход нужны? - снова кивок. - А чей ты?
На самом деле, ничей, потому что Юля даже не ромашка, а самый обычный одуванчик, к которому все так привыкли, что даже красоты не замечают. Девушка даже не запасной или безотказный вариант - что-то еще, ниже в этой мужской иерархии распределения женщин.
- Мой, - крикнул Мирон. - Я люблю одуванчики!
Рыжая подняла голову, расплывшись в лучезарной улыбке, когда мужчина подмигнул ей. Только разум и сердечко занято другим, которому до нее даже нет дела, который ждет момента, чтобы вытереть об нее ноги, чтобы растоптать милый цветочек: таких ведь много, ничего страшного - Федоров готов был забрать это воплощение простоты и наивности с улицы реальности под пальто, согреть, сделать для своей дюймовочки кроватку и комнату, а по вечерам пускать туда, куда не пробирался никто: в изломанное, ржавое, пробитое сердце из холодного металла.
- Флорист, бля, - усмехнулась Женя, глядя на него.
- Я, по-моему, перестаю нормально думать, - сказал Паша. - Давайте устроим выставку ледовых скульптур.
- Табаков, не ной, - попросил Янович. - Я пенсионер, мне с каждым годом повышают пенсионный возраст, но я ж молчу.
Мирон молчал, хоть у него не попадал иногда зуб на зуб и посинели губы. Юля вздохнула, спрыгнула со стульчика, сняла куртку и, подбежав к мужчине, накинула ее ему на плечи, обняв.
- Грейся, - выдохнула девушка. - Я - солнышко, я буду тебя греть.
Муродшоева тихонько рассмеялась от того, что рыжая практически буквально дышала Федорову в пупок: еле достала до плеча по росту.
- Она такая тепленькая, - рассмеялся он. - Теперь все поняли, зачем я ее закутал её в куртки? - Кристовская непонимающе посмотрела на него. - Да шучу я, шучу.