24
Утро в Кайы выдалось тихим, с легким туманом, словно сама земля не хотела просыпаться. Карима с раннего рассвета занялась делами — раздавала поручения девушкам, проверяла запасы, подметала у шатра, варила чай для больной старушки… Всё как всегда. Но что-то в ней было не так. Она не шутила. Не смеялась. Не спорила. Её движения были точны, но механичны. Глаза не сияли. Улыбка не появлялась. Словно та самая Карима, которая могла поднять весь шатёр за минуту одним криком — осталась в другом дне. Раян Бей наблюдал за ней молча, издали, с крыльца шатра. Он давно знал, как выглядит его дочь, когда что-то держит в себе. И знал, когда ей больно — она молчит. А Карима молчала уже второй день. Под вечер, когда солнце клонилось к горизонту, он подозвал её тихим, твёрдым голосом.
— Карима
Она обернулась сразу. Улыбнулась, но не тем светом, который он так знал. Подошла, вытерла руки о фартук.
— да, отец
— сядь
Она подчинилась, опустившись рядом. Несколько мгновений Раян Бей молчал, всматриваясь в её лицо. Вдруг сказал почти шепотом.
— кто разбил тебе сердце
Карима замерла. Молчание повисло, как тонкая нить между ними. Но не лопнуло.
— никто — тихо ответила она, глядя в землю — оно просто треснуло само
— ты умеешь лгать, но не умеешь скрывать боль — сказал он, не отводя взгляда — я не позволил бы тебя отдать за Али, если бы знал, что ты не хочешь
— я хочу — голос её дрогнул — для бейлика ради нас это выгодно это правильно
— а ты — резко спросил он — ты где во всём этом, Карима
Она сжала руки.
— я потеряла Экин я едва не потеряла Михриниссу я должна думать не сердцем, а головой
Раян Бей выдохнул и медленно, с отцовской осторожностью, накрыл её ладонь своей.
— ты стала сильнее слишком быстро но знай: если ты не выберешь себя ты потеряешь себя и тогда никто тебе уже не поможет
Карима впервые подняла на него глаза. И там, в глубине, была щемящая правда.
— я уже потеряла и себя, и его
Раян Бей не стал спрашивать, кого она имела в виду. Он просто притянул дочь к себе и крепко обнял. Как в детстве. Когда ещё никто не смел касаться её сердца — кроме отца.
Жаркое полуденное солнце уже клонилось к закату, когда в бейлик въехали всадники. Один из них держался в седле из последних сил — его туника была пропитана кровью, лицо покрыто пылью и потом, а губы бормотали невнятные слова. Это был воин с границы — вестник или беглец с поля боя, никто сразу не понял. Лошадь его дрожала, спотыкалась, но всё же донесла хозяина до центра лагеря, где его перехватили стражники.
— он теряет сознание — крикнул один из них — быстро позвать лекаря
Карима услышала крики ещё издалека. Не дожидаясь, пока за ней кто-то прибежит, она сорвалась с места, бросив в тазик смоченную ткань и побежала через шатры, обгоняя мужчин, расталкивая воинов на пути.
— принесите носилки — закричала она, уже нагибаясь к раненому — осторожно, не трогайте рану где он ранен
— в живот и плечо стрела — прохрипел воин, едва держась.
— тсс молчи я здесь
Когда принесли носилки, Карима сама помогла поднять его — ловко, уверенно, как будто делала это не первый раз. Её руки были в крови, но взгляд — спокойный, сосредоточенный.
— Гюлай — крикнула она — настой из зверобоя и укропа быстро Назлы кипяток и чистые ткани пусть принесут мои ножницы всё, что найдёте
Воин бредил, стонал, но Карима не отходила ни на шаг. В её голосе было что-то такое, что заставляло всех подчиняться — даже Бала и Малхун, которые подошли ближе, не вмешивались. Только наблюдали.
— ты справишься — спросила Бала тихо.
— он не умрёт не под моей рукой — твёрдо ответила Карима и, не теряя ни секунды, разрезала ткань на плече воина, чтобы добраться до раны. Когда Гюлай прибежала с травами и кипятком, Карима уже вытащила стрелу. Руки её дрожали от напряжения, но движения были точными.
— дыши не спи слышишь ты вернёшься домой я тебе обещаю
Позже, когда рану обработали, кровь остановили и воин пришёл в себя, он едва слышно прошептал.
— ты не лекарь ты ангел
Карима только усмехнулась, укрывая его покрывалом.
— нет просто женщина, которая слишком много видела крови
И уже только тогда, когда он заснул от зелья, Карима позволила себе выдохнуть. Села рядом, вытерла руки, и лишь сейчас заметила, как Орхан всё это время стоял в тени шатра. Он смотрел на неё с таким выражением, будто видел её заново.
— ты ты опять спасла жизнь — тихо сказал он, подходя ближе.
— не впервой — ответила она с лёгкой усталой улыбкой.
— но каждый раз будто в первый
Карима посмотрела в его глаза, но ничего не сказала. Лишь опустила взгляд и прошептала.
— главное, что он выживет
А в сердце — боль и стук.
День подходил к закату, небо налилось медными и розовыми оттенками, тени от шатров вытягивались по земле, будто сами устали от жары. За пределами лагеря, в тишине, под склоном у реки, две аккуратно ухоженные могилы стояли бок о бок. На одной — тонкий камень с надписью: Экин Хатун. Рядом — чуть более старая могила: Сальма Хатун. Карима пришла одна. Без платка, с растрёпанными от ветра волосами, в простой одежде. Она опустилась на колени, положила ладони на влажную землю, прикрытую тканью. Молчала долго. Слушала ветер, как будто он говорил голосом сестры.
— Экин — тихо, почти шёпотом — я опять пришла поздно, знаю но ты ведь не сердишься ты никогда не сердилась
Она выдохнула и вдруг слегка усмехнулась сквозь слёзы.
— ты бы смеялась ты бы сказала, что я упрямая как Алим и молчаливая как отец а теперь я ещё и невеста представляешь невеста не тому, кого люблю
Тон её дрогнул. Голос стал чуть надтреснутым.
— ты ведь всегда знала я любила Орхана люблю но я должна так надо ради бейлика ради брата ради мира
Карима закрыла глаза, словно надеялась, что от этого станет легче.
— а он он борется он пришёл не остановил значит, нужна я ему, правда — она улыбнулась сквозь боль — а ещё не поздно поздно
Из-за деревьев, в отдалении, Бала всё это время стояла неподвижно. Она не хотела подслушивать. Просто шла за травами, заметив, как Карима в одиночку покинула лагерь. Но услышав слова — застыла. Сначала в её глазах было удивление. Потом — боль. И в конце — материнская нежность. Карима, не замечая её, продолжала.
— мне страшно не от Али не от никяха а от того, что больше никто не будет звать меня "дочкой", кроме отца что больше никто не обнимет просто так что Орхан будет целовать другую а я буду улыбаться и молчать
Она наклонилась, поцеловала могильную плиту.
— если можешь, приснись мне, Экин хоть раз скажи, что ты рядом
Карима встала, отряхнула подол, вздохнула и уже хотела уйти, когда услышала.
— ты не одна
Карима резко обернулась. Бала стояла под деревом, тихо, спокойно. Но в её глазах стояли слёзы.
— Бала Хатун — прошептала Карима, виновато опустив взгляд. Бала подошла ближе, не говоря ни слова, и вдруг обняла её. Молча. Без объяснений. Просто так — как мать.
— мне не нужно знать всего — прошептала она — я просто вижу, как болит а значит, ты не одна
Карима стиснула губы, но в её глазах впервые за дни блеснула живая, настоящая слеза — не сдержанная, не тихая. Настоящая.
Вечер окутал бейлик мягким светом ламп и ароматом сандала. После шума и тревоги дня всё наконец затихло — только у шатра раненого слышались тихие шаги и редкие голоса. Во внутреннем шатре собралась почти вся семья Османа. Малхун молчаливо разливала тёплый отвар, Бала задумчиво вышивала на белом платке. Орхан стоял у входа, не в силах усидеть на месте. Фатьма сидела на подушке, сжимая в руках браслет, который Карима когда-то ей подарила.
— она не отошла — проговорила Бала, глядя на сына — даже после того как он пришёл в себя, Карима осталась рядом, провела всю жару над ним
Малхун вздохнула.
— что ж она сильная но, возможно, слишком сильная
— нет — вдруг твёрдо сказала Фатьма, поднимаясь. Голос её дрожал, но был полон уверенности — мне не нужна сестра, которая боится крови мне нужна Карима
Бала подняла на дочь тёплый, немного удивлённый взгляд.
— Фатьма
— я серьёзно, мама Бала когда мы с девочками испугались змеи Карима первая бросилась её отогнать когда Севин упала и порезала руку Карима даже не дрогнула, перевязала лучше, чем любой лекарь а сейчас она не побежала звать кого-то она просто бросилась спасать и спасла
Фатьма повернулась к отцу, стоявшему чуть поодаль.
— папа разве не такую женщину мы всегда уважали в нашем роде разве не таких женщин брали в союз таких, что не только красивы, но и умеют держать меч и сердце
Осман кивнул одобрительно, не перебивая.
— мне всё равно, чей она род где родилась она уже часть нашей семьи и если Орхан её любит, пусть борется но я уже знаю, кого я зову сестрой
Бала, тронутая до глубины души, с нежностью посмотрела на дочь. Малхун же, хоть и не сказала ни слова, сжала чашу немного крепче, будто что-то в ней тоже изменилось. Орхан, всё ещё стоявший у порога, перевёл взгляд с Фатьмы на Балу, потом на отца — и впервые за долгое время на лице его появилась лёгкая, тёплая улыбка. Фатьма прошептала.
— она нужна нам не как невеста как наша