21
Серое небо низко нависло над холмами, где, среди молодой травы и цветущего тимьяна, стояли могильные камни. Вдали перекликались птицы, но здесь, в этом укромном уголке, царила полная тишина. Карима стояла одна. Плащ с капюшоном скрывал её лицо, но капли медленно стекали по щеке — не дождь, ещё нет. Это были слёзы, которых она больше не могла сдерживать. Перед ней — скромная могила, украшенная свежими лепестками. На камне — имя, вырезанное рукой брата.
Экин Хатун
Любимая дочь, сестра, свет в доме.
Ушла, но не покинула наши сердца.
Карима опустилась на колени. Она сняла капюшон. Ветер растрепал волосы, но она не обратила внимания. Рукой она провела по камню, словно хотела погладить лицо сестры.
— я потеряла и тебя и себя — прошептала она, голос дрогнул — ты бы знала, как мне больно как хочется с тобой спросить правильно ли я делаю, остановить ли своё сердце, раз оно никому не нужно
Она чуть улыбнулась — той печальной, надломленной улыбкой, что бывает только у тех, кто держит в себе слишком много.
— помнишь, ты говорила «Сердце — это огонь, но долг — это дом. Не бойся гореть, но не сжигай тех, кто рядом» я пыталась, Экин я правда пыталась но мне кажется, я и сама уже сгорела
Небо слабо застонало. Первый раскат грома, едва слышный, пронёсся над долиной. Карима села прямо на землю, поджав ноги. Её руки легли на колени. Глаза смотрели вперёд, но будто сквозь всё.
— а они всё решают за меня за Орхана за сердце словно любовь это торговля, будто можно отдать своё "да" за мешки с зерном и кувшины с мёдом а ты бы смеялась сказала бы: «Карима, ты же не умеешь жить по правилам» я и правда не умею но сейчас я должна ради семьи ради бейлика ради всех, кроме себя
Начался дождь. Сначала робкий, тонкий — будто небеса сами плакали вместе с ней. Потом он усилился. Капли стучали по могильному камню, по её плечам, по земле. Но Карима не уходила. Она подняла лицо к небу, не закрывая глаза. И шептала.
— если ты слышишь меня, сестра если ты рядом скажи я смогу скажи, что я не потеряю всё
Тишина. Только дождь. И тогда Карима прошептала.
— прости меня, Орхан я выбрала путь без тебя
Дождь не утихал — он только усиливался, будто небо решило выплакать за всех, кто когда-то сдерживал слёзы. Серое покрывало укрыло холмы, и ветер, гуляющий между могилами, принёс с собой запах мокрой травы и печальной памяти. Карима всё ещё стояла на коленях у могилы Экин. Плечи дрожали, но она не плакала больше — всё внутри уже было выжжено. Справа от неё — ещё один камень. Более старый, с трещиной посередине. На нём простая надпись.
Сальма Хатун
Мать. Хранительница. Свет.
Карима провела пальцами по камню. Затем, не отрываясь от него, прошептала.
— вы обе ушли слишком рано а я всё ещё здесь и никто не видит, что я осталась только с долгом без себя
Она села на колени между двумя могилами — словно хотела прижаться к ним обеим. Сквозь мокрые пряди волос глаза оставались открытыми — упрямыми, пустыми, слепыми от боли. Сзади послышались шаги. Карима не обернулась — ветер заглушал звуки, но сердце уловило чьё-то приближение. Фатьма. Она шла медленно, сжимая в руках капюшон своего плаща. Её лицо было растерянным, бледным. Девочка остановилась, увидев, как Карима стоит — прямо под дождём, между двух могил, совсем одна. Шагнула ближе… и замерла. Сначала она хотела уйти — но не смогла. Подошла ближе и тихо сказала.
— ты замёрзнешь
Карима чуть обернулась. В глазах — тишина. Ни удивления, ни злости.
— уже всё равно — прошептала она — здесь тепло
Фатьма нахмурилась.
— но здесь только холод, только могилы
Карима кивнула, коснувшись пальцами земли.
— да но здесь меня никто не заставляет делать выбор здесь я просто сестра просто дочь
Фатьма подошла совсем близко, встала рядом. Посмотрела на обе могилы. Потом — на Кариму.
— это твоя мама
Карима кивнула.
— и Экин моя старшая её убили потому что я не успела
Фатьма опустила глаза.
— я всё слышала про Али про свадьбу — она сделала паузу — но ты ведь не хочешь этого я вижу ты всё ещё любишь Орхана
Слёзы зажглись в глазах Каримы, но она не позволила им упасть.
— любить это не значит обладать — тихо сказала она — иногда любить это отпустить, чтобы не разрушить всё вокруг
Фатьма подошла ближе и, неожиданно для самой себя, крепко обняла Кариму за талию. Молча. Под дождём. Без слов. Карима не двигалась, но её руки легли на плечи девочки. Её голос сорвался.
— прости, Фатьма я правда пыталась быть сильной но я устала
— не надо быть сильной всё время — прошептала Фатьма в ответ — иногда просто будь нашей невестой нашего сердца, даже если не будешь Орхановой
Дождь лился, как слёзы мира. А в этой немой сцене, где молчание говорило громче слов, стояли две фигуры — девочка и женщина, связанные болью, потерями и любовью к одной семье.
Карима шла медленно. Плащ прилипал к спине, подол тянулся по мокрой земле. Дождь то затихал, то снова срывался холодной пеленой. Волосы, тяжёлые от влаги, липли к вискам. Руки дрожали, но не от холода — от той боли, которую она не донесла до крика, не отдала земле. Она шла, стараясь обойти главную дорожку — шла за шатрами, мимо повешенных сушиться трав, через задние входы, где обычно пробегали дети или крались коты. Она надеялась, что все сейчас в шатрах, у костров, в суете приготовления. Ей нужно было всего одно — дойти, переодеться, лечь. Чтобы никто не видел в её глазах шторм. Но у самого поворота кто-то вышел из соседнего шатра.
— Карима
Голос был тихий, но узнаваемый. Гонджа. Следом — Назлы и Гюлай, не успевшие отвернуться. Карима замерла. Повернулась не сразу. Она хотела улыбнуться — но лицо не слушалось. Только слабо кивнула.
— всё хорошо, я просто — голос сорвался — просто хотела подышать
Гюлай подбежала первой.
— ты же вся мокрая — она уже тянулась поправить ей капюшон — где ты была
Карима не ответила. Но в этот момент из соседнего шатра вышла Бала. И остановилась.
— Карима — в голосе Балы было не удивление, а тревога. Назлы шагнула ближе. Потом, не сдержавшись, прошептала.
— она была у могил Экин и Сальмы Хатун под дождём одна
Карима отвернулась.
— я не хотела чтобы вы видели меня такой
Бала подошла. Без слов. Просто сняла с себя плащ и набросила на плечи Каримы, крепко прижимая её к себе.
— а я хотела видеть тебя любой ты ведь моя дочь как бы сильно ни болело ты не одна
Карима дрогнула. Как будто именно эти слова сорвали замок, запечатавший её боль. Но она снова сдержалась. Лишь прошептала в складки плаща:
— я не выдержу этой свадьбы но я не могу разрушить чужую
Гюлай, стоявшая рядом, стиснула губы.
— ты никому её не рушишь только себе
Карима покачала головой. Но шагнула в объятия Балы чуть ближе. Как будто это могло хоть на миг заткнуть шторм в груди. Издалека послышался голос Орхана. Он кого-то звал. Приближался. Карима резко выпрямилась. Отошла на шаг.
— пожалуйста пусть он не видит
Но было поздно. Орхан выбежал из-за шатра. Остановился как вкопанный. Его взгляд сразу нашёл Кариму — её промокшее лицо, дрожащие пальцы, глаза, в которых больше не было ни силы, ни огня, только усталость.
— Карима — прошептал он — ты что с тобой
Она опустила голову.
— всё хорошо, Орхан Бей — сказала она тихо, с тем тонким расстоянием, которое впервые назвала его не по имени — я просто оступилась под дождём прошу извините
Она медленно пошла мимо него, даже не взглянув. А Орхан всё стоял. Как будто кто-то разорвал кусок его души — и унес с собой в этот пронизанный ветром вечер.
Вечером в шатре Османа всё было как всегда — пышно, с шумом, смехом детей, паром от горячих лепёшек и супа, с ароматами тушёного мяса, корицы и укропа. Женщины расставляли миски, мужчины уже обсуждали последние новости, дети скакали возле входа. Всё было... будто ничего не произошло. Но только не для Каримы. Она пришла поздно. Уже в переодетой, сухой одежде — с расчёсанными волосами, заколотыми в строгий узел. На лице не было ни следа слёз, ни намёка на усталость. Она улыбалась. Она слушала. Она даже ела. Но была другой. Бала заметила это сразу. Малхун — чуть позже. Фатьма — посмотрела на неё пристальнее, чем обычно, а потом молча передала ей кусочек сыра. Только Гюлай украдкой сжимала губы, следя за каждым движением Каримы.
— сегодняшний суп удался, Карима Хатун — попытался начать разговор Алим Бей, с лёгкой улыбкой — ты ведь его варила, признавайся
— нет — Карима покачала головой — я только добавила чабрец всё остальное дело рук Улген Хатун и Назлы
Гонджа, сидевшая рядом, наклонилась к ней.
— ты мёрзнешь у тебя плечи дрожат
— нет, всё хорошо — снова та же вежливая, идеальная улыбка. А потом пришёл момент, когда Орхан поднёс ей кувшин с водой, чтобы она могла налить себе. И их пальцы почти коснулись. Карима мгновенно убрала руку.
— спасибо — сказала она холодно, как чужому человеку. Орхан не отреагировал. Он только посмотрел на неё — и в его глазах было столько непонимания и боли, что Малхун сжала губы. Эльчим заметила это. И впервые не улыбнулась, а просто перевела взгляд на Кариму с тревогой. Фатьма встала и, под предлогом принести ещё лепёк, вышла из шатра. А Бала не сводила взгляда с Каримы. После ужина, когда все начали расходиться, Гюлай тихо пошла за Каримой.
— ты не обязана быть такой спокойной — сказала она, догоняя подругу — никто не ждёт от тебя ледяной маски
Карима остановилась. Медленно обернулась.
— а я жду от себя
— Карима
— если я сломаюсь сейчас кто соберёт всё остальное
И она пошла дальше. Тихо, упрямо, как шла под тем дождём у могил. А Орхан вышел из шатра на улицу спустя несколько минут, с единственным вопросом в голове: что случилось с его Каримой за один вечер, и почему она теперь — не его?
Ночь накрыла Кайы своим бархатным покрывалом. Луна выглядывала из-за редких облаков, ветер утих. В шатрах уже спали — после ужина дети заснули у матерей, мужчины ушли к костру с воинами, женщины убрали остатки трапезы. Шатёр Каримы был тёмен. Только одна свеча мерцала у угла, не давая полной темноте поглотить её тень. Карима сидела на мягком ковре, поджав ноги. В руках она держала тонкий кусочек ткани — недошитое платье для Джанан. Руки были неподвижны. Лицо — спокойно. До той секунды, пока не сорвался первый вздох. Беззвучный, словно дыхание ветра, но настолько хрупкий, что сам воздух в шатре, казалось, застыл. Слёзы шли не сразу. Сначала — просто тишина, потом — дрожь плеч, судорожный вдох, потом только…
— Аллах — прошептала она, глядя в никуда — почему я почему снова
Она опустила голову и прижала ткань к лицу.
— я ведь просто хотела остаться просто остаться рядом я же не просила его любить меня
Слёзы текли по щекам. Тихо, но упорно.
— Экин — голос дрогнул — ты была моим голосом, моей силой а теперь я тону и никто не видит
Из-за тонкой ткани стены шатра не могли скрыть всё. В соседнем шатре, приоткрыв глаза, Гюлай лежала, не двигаясь. Она всё слышала. С самого первого вздоха. Но она не вышла. Не позвала. Не обняла. Пусть она думает, что никто не слышал. Пусть она держит свою гордость. Я просто стану её тенью… И не дам упасть. А в шатре Каримы слёзы уже текли свободно. Но без рыданий. Без звуков. Только губы шептали, снова и снова.
— я справлюсь я должна
И когда свеча погасла от сквозняка, Карима сидела уже в полной темноте. Одна. Или, как она думала — одна. А в сердце Гюлай горела безмолвная клятва: если все отвернутся — я останусь.