Наше счастье у речки

Следующие несколько дней пролетели как один миг, окрашенный в золотистые, солнечные тона. Лу просыпался с улыбкой, чувствуя, как в груди щекочет предвкушение нового дня. Школа перестала быть местом обязаловки и тревоги, превратившись в пространство, где его ждали украдкой брошенные взгляды, короткие встречи у шкафчиков и сообщения в телефоне, от которых на щеках тут же загорался румянец.

Они с Мариусом не афишировали ничего. В школе они почти не общались при всех, но их молчаливое понимание было красноречивее любых слов. Лу ловил на себе его взгляд на уроках, чувствовал легкое, почти случайное прикосновение в школьной столовой, когда Мариус проходил мимо. А после школы они неизменно находили друг друга, чтобы уйти куда-то вдвоем — на их крышу, к речке или просто бродить по улицам, разговаривая обо всем на свете.

Казалось, ничто не может омрачить это зарождающееся счастье. Даже Джул, хоть и с настороженностью, но отступил, видя, как его младший брат буквально расцветает на глазах.

Но однажды утром безоблачное небо их мира потемнело. Лу, выходя из дома, увидел у подъезда знакомую фигуру. К стене непринужденно прислонился Маттео. На его лице красовался свежий синяк под глазом — видимо, последствие родительского гнева после истории с курением, — но ухмылка была прежней, едкой и самоуверенной.

— Ну, привет, Госсенс-младший, — растянул он, окидывая Лу насмешливым взглядом с ног до головы. — Слышал, ты тут с моим другом не разлей вода теперь. Мариус даже гулять с нами перестал. Нехорошо, знаешь ли, отбивать у людей друзей.

Лу замер на месте, сжимая ремень рюкзака так, что костяшки побелели. Старая, знакомая волна страха и беспомощности накатила на него.

— Мы... мы просто гуляем иногда, — тихо пробормотал он, глядя в асфальт.

— «Просто гуляем», — передразнил его Маттео, сделав шаг вперед. Его голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Смотри у меня, «просто гуляла». Мариусу быстро всё надоедает. Особенно такие... тихие. Он поиграется и бросит. А ты останешься тут один. И тогда мы с тобой ещё поговорим.

Он легонько похлопал Лу по плечу, жест который выглядел дружеским, но от которого по спине пробежали ледяные мурашки. Прежде чем Лу успел что-то ответить, Маттео уже развернулся и ушел, насвистывая.

Лу стоял, не в силах сдвинуться с места. Сладкое опьянение последних дней развеялось, словно его и не было. Слова Маттео, как ядовитые иголки, впивались в самое сердце, оживляя все старые страхи. А что, если он прав? Что если это всего лишь игра для Мариуса? Игра, цена за которую — его разбитое сердце и возвращение к прежнему, одинокому существованию, но уже с осознанием того, каким счастье могло бы быть.

Радость внезапно стала казаться хрупкой, купленной в долг. И Лу впервые за эти прекрасные дни почувствовал холодную тяжесть страха, притаившегося за спиной у его счастья.

Тот день прошёл в тумане. На уроках Лу не мог сосредоточиться, а когда встречал взгляд Мариуса, тут же отводил глаза, сгорая от стыда и путаницы в чувствах. Слова Маттео, словно ядовитый джинн, выпущенный из бутылки, крутились в голове, отравляя каждую мысль.

Мариус, конечно, заметил. Он заметил, как Лу вздрагивает от его нечаянного прикосновения в коридоре. Как его обычно светящаяся улыбка сменилась натянутой маской. Как он отказался от совместной прогулки после уроков, сославшись на головную боль — настолько прозрачную отмазку, что ей мог бы поверить разве что ребёнок.

Вечером пришло сообщение. Не весёлое и лёгкое, как обычно, а короткое и прямое.

«Ты в порядке?»

Лу сжал телефон в руке. Он хотел написать «да», отшутиться, сделать вид, что всё как прежде. Но пальцы отказались ему подчиняться. Он просто отложил телефон и уткнулся лицом в подушку, чувствуя себя предателем. Он предавал их зарождающееся доверие, поддаваясь на уловки Маттео. Но страх был сильнее.

На следующий день Мариус подошёл к нему у шкафчиков, когда вокруг почти никого не было.

— Лу, — тихо позвал он.

Лу вздрогнул и резко захлопнул дверцу, чуть не прищемив пальцы.

— Привет. Мне... мне срочно на географию.

Он попытался уйти, но Мариус мягко, но настойчиво взял его за локоть.

— Подожди. Пожалуйста. Что случилось? Я что-то сделал не так?

В его голосе не было упрёка, только искреннее недоумение и забота. От этого Лу стало ещё горше. Он не мог вынести этого взгляда — честного, открытого.

— Нет... Ты ничего. Всё в порядке, правда, — он потянул руку, и Мариус сразу же отпустил его, словно обжёгшись.

— Хорошо, — тихо сказал Мариус, и Лу впервые услышал в его голосе не смущение, а боль. Настоящую, живую боль от непонимания. — Если... если передумаешь, ты знаешь, где меня найти.

Он развернулся и ушёл. Лу стоял, прижавшись лбом к холодному металлу шкафчика, и чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Он добился своего — оттолкнул его, чтобы не получить большей боли потом. Но почему же тогда сейчас ему было так невыносимо больно? Цена за мнимую безопасность оказалась слишком высокой — он сам стал причиной страданий того, кто стал для него дороже всего.

— Что, Госсенс, скучаешь? — он блокировал ему путь в столовой, глядя сверху вниз. — А где твой верный рыцарь? Уже надоело нянчиться с молокососом?

В раздевалке он «случайно» толкал его плечом, когда Лу переобувался. — Ой, извини. Не разглядел в углу. Привык, что ты всегда где-то прячешься.

Саар пыталась заступиться, но Маттео лишь цинично смеялся: — Не лезь не в своё дело, девочка. Мы по-старому общаемся.

Апофеозом стало, когда Маттео, увидев в коридоре одиноко идущего Мариуса, громко окликнул его, обнял за плечи и потащил в сторону спортзала.

— Мариус, старина! Давно не виделись! — его голос был нарочито бодрым. — Бросаешь старых друзей ради каких-то соплей? Идём, у нас ребята в футбол гоняют, без тебя скучно.

Лу, стоя в паре метров от них, замер. Он видел, как плечи Мариуса напряглись под рукой Маттео. Видел, как он попытался мягко освободиться.

— Не сегодня, Матт, — сухо ответил Мариус.

— А что это ты стал таким правильным? — не отставал Маттео, его улыбка не достигала глаз. — Скучно с ним, да? Я же говорил. Ну, ладно, подумаешь, нашли друг друга, два тихони. Только не забывай, с кем ты пять лет оттрубил в этой дыре.

Это была не просьба, а напоминание. Напоминание о прошлом, о группе, о стадном чувстве. Мариус молча смотрел на него, его лицо было невозмутимым, но в уголках губ залегла тень усталости. Он бросил быстрый, почти невидимый взгляд на Лу, стоявшего как вкопанный, и Лу почувствовал, как по его лицу разливается жгучий стыд. Он был причиной этого — причиной того, что Мариус оказался меж двух огней.

— Я сказал, не сегодня, — повторил Мариус уже твёрже, снял руку Маттео со своего плеча и, не оглядываясь, пошёл прочь.

Маттео проводил его взглядом, полным ярости, а затем этот взгляд медленно, с наслаждением переполз на Лу. Он подошёл к нему так близко, что Лу почувствовал его дыхание.

— Видишь? — прошипел он. — Он уже на нервах из-за тебя. Долго он так продержится, как думаешь? Скоро ему надоест выбирать между тобой и нормальной жизнью.

Он отошёл, оставив Лу в полном опустошении. И самый страшный удар заключался не в словах Маттео, а в крошечной, ядовитой мысли, которая зашевелилась в глубине души Лу: а что, если он прав? Что если его любовь — это не счастье, а бремя, которое однажды Мариус не захочет нести? И эта мысль была горше всех насмешек, вместе взятых.

Джул не был слепым. Он видел, как Лу приходит из школы всё более бледным и молчаливым, как он перестал напевать под нос и торопливо проглатывает ужин, чтобы поскорее уйти в свою комнату. Видел и то, как Мариус в последние дни ходил с нахмуренным лицом, а их с Лу прежде неразлучная тень куда-то исчезла.

Он попытался поговорить с Мариусом, намекнув, что что-то не так. Тот лишь отмахнулся, сухо бросив: «Всё нормально, Джул. Не лезь». Это было похоже на старые времена, когда Мариус закрывался ото всех, и это лишь усилило тревогу Джула.

Но главной мишенью его беспокойства был, конечно, Лу. Однажды вечером, когда Лу, как обычно, попытался проскользнуть наверх, Джул преградил ему путь, скрестив руки на груди.

— Ладно, хватит, — сказал он без предисловий. — Что происходит?

— Ничего, — Лу потупил взгляд, делая вид, что проверяет шнурки на своих кроссовках.

— Не ведись на меня, Лу, — голос Джула стал твёрже. — Ты последние три дня выглядишь так, будто на похоронах побывал. И Мариус ходит букой. Маттео тут ни при чём?

При упоминании имени Маттео Лу невольно вздрогнул. Этого было достаточно.

— Так и есть, — вздохнул Джул. — И что он тебе сделал? Снова футболкой кидается? Дразнит?

Лу молчал, сжимая и разжимая пальцы. Сказать, что его дразнят, — значит снова выглядеть беспомощным малышом в глазах брата. Признаться, что причина его страданий — не просто насмешки, а страх потерять Мариуса, было слишком больно и стыдно.

— Он... он просто говорит гадости, — наконец выдохнул он. — Всё нормально, я справлюсь.

— Какие гадости? — настаивал Джул, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Лу, ты не должен это слушать. Он просто мудак. И если он тебя трогает...

— Он не трогает! — вдруг взорвался Лу, и в его голосе прозвучали слёзы. — Он... он говорит, что Мариусу со мной скучно! Что он скоро это поймёт и бросит меня! И... и он пытается его увести!

Всё вырвалось наружу в одной несвязной, полной отчаяния тираде. Лу стоял, тяжело дыша, и смотрел на брата полными слёз глазами.

Джул замер. Гнев на Маттео вспыхнул в нём с новой силой, но сейчас он был направлен не на обидчика, а на боль своего брата. Он положил руку на плечо Лу.

— Слушай меня, — сказал он тихо, но очень чётко. — Маттео — трус и болтун. Он видит, что ты счастлив, и не может этого пережить. Он пытается разрушить то, чего у него нет. Он играет на твоих страхах.

— Но что, если он прав? — прошептал Лу, и голос его дрогнул. — Что если Мариусу правда надоест?

— А ты его спросил? — мягко спросил Джул. — Или ты решил вместо него, что он чувствует? Ты сам всё портишь, убегая и отталкивая его. Мариус не из тех, кто будет бегать за тобой, если ты сам не дашь ему понять, что ты хочешь, чтобы он остался.

Слова брата попали точно в цель. Лу смотрел на него, и постепенно паника в его глазах стала сменяться осознанием.

— Ты... ты думаешь, я всё испортил? — робко спросил он.

— Нет, — Джул покачал головой и слабо улыбнулся. — Но пора перестать слушать того, кто хочет тебе зла, и начать слушать того, кто, как мне кажется, тебя очень даже любит. Или ты хочешь, чтобы Маттео победил, просто потому что ты испугался?

Лу медленно выпрямился. Слёзы на глазах подсохли. Нет. Нет, он не хотел этого. Страх нику не денется, но perhaps пришло время быть смелее. Хотя бы ради того, что было между ним и Мариусом.

Слова Джула засели в сознании Лу, как заноза. Он провёл беспокойную ночь, перебирая в голове все моменты с Мариусом — его тёплые улыбки, заботливые жесты, смущение в глазах и ту самую боль, которую он увидел в них в последние дни. Страх всё ещё сидел глубоко внутри, но теперь ему противостояло нечто более сильное — понимание, что, отступая, он своими же руками губит то, что ему так дорого.

На следующий день он отправил Мариусу короткое сообщение:

«Можем поговорить после школы? У речки.»

Ответ пришёл почти мгновенно, простой и без эмоций:

«Хорошо.»

Сердце Лу бешено колотилось, когда он после уроков пробирался к их месту. Мариус уже ждал его, стоя спиной и глядя на воду. Его поза была напряжённой.

— Привет, — тихо сказал Лу, подходя.

Мариус обернулся. Его лицо было серьёзным, почти суровым.

— Привет.

Неловкая пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая.

— Я... я хочу извиниться, — начал Лу, с трудом подбирая слова. — Я вёл себя... глупо. Я позволил кое-кому влезть в мою голову и напугать меня.

— Маттео, — не вопросом, а констатацией, произнёс Мариус. В его глазах мелькнуло понимание, но напряжение не спало.

— Да, — кивнул Лу. — Он говорил, что... что тебе со мной скучно. Что ты бросишь меня. И я... я поверил. Мне было так страшно, что я начал отталкивать тебя первым. Я думал, что так будет меньше больно. Но... но без тебя мне только хуже.

Он выдохнул, подняв на Мариуса полный раскаяния взгляд.

— Мне очень жаль.

Мариус молча смотрел на него несколько долгих секунд. Потом его плечи наконец расслабились, а строгие черты лица смягчились. Он сделал шаг вперёд.

— Слушай, — его голос стал тише. — Я сам виноват. Я знаю, каков Маттео. Мне следовало быть умнее и поговорить с тобой сразу, а не дуться как ребёнок. Но, Лу... — он посмотрел ему прямо в глаза, — ты должен понять одну вещь. С Маттео всё было просто. Слишком просто. А с тобой... с тобой всё по-настоящему. И это страшно. Но я не хочу простого. Я хочу настоящего.

Лу почувствовал, как ком в горле рассасывается, а на смену ему приходит давно забытое ощущение лёгкости и тепла.

— Я тоже, — прошептал он.

В этот момент из-за деревьев раздался медленный, саркастический хлопок. Они оба вздрогнули и резко отпрянули друг от друга.

На тропинке стоял Маттео. На его лице играла самодовольная, ядовитая улыбка.

— Ну что, помирились? — он с наслаждением растягивал слова. — Как трогательно. Просто сериал какой-то. «Любовь зла». — Его взгляд скользнул по Лу, полный презрения, а затем упёрся в Мариуса. — Ну что, Мариус, наслушался соплей? Теперь понял, с кем связался? Он тебе в подмётки не годится. Он просто трус, который бежит жаловаться старшему братцу, как только что-то идёт не так.

Лу замер, снова чувствуя, как его охватывает парализующий страх. Но на этот раз, глядя на спокойное и твёрдое лицо Мариуса, он смог сделать глубокий вдох и не отвести взгляд.

Мариус не стал ничего кричать в ответ. Он просто посмотрел на Маттео с холодным, почти жалостливым спокойствием.

— Всё, Матт, — тихо, но так, что было слышно каждое слово, сказал он. — Хватит. Иди своей дорогой. А мы пойдём своей.

Он повернулся к Лу, полностью игнорируя ошеломлённого Маттео, и мягко взял его за локоть.

— Пошли.

И они пошли. Оставив Маттео одного на тропинке с его злобой и поражением. Впервые Лу не оглянулся назад. Он шёл рядом с Мариусом, и его сердце билось ровно и уверенно. Цена за это счастье была высокой — ненависть, сплетни, необходимость быть сильнее. Но теперь он понимал — оно того стоило.

Спокойствие длилось недолго. Маттео не мог просто так смириться с поражением. Унижение, которое он почувствовал, когда Мариус отвернулся от него, требовало мести. И если нельзя разрушить их отношения напрямую, нужно сделать это хитростью.

Его план созрел быстро и был по-своему гениален в своей подлости. Он знал главную уязвимость Лу — его глубокую, почти болезненную неуверенность в себе.

Однажды после уроков, когда Мариус задержался в спортзале, Маттео подкараулил Лу у выхода из школы. На его лице не было привычной злой ухмылки, вместо этого он выглядел неестественно серьёзным.

— Слушай, Лу, — начал он, делая вид, что смущён. — Я... я хочу кое-что сказать. Мне нужно извиниться.

Лу насторожился, сжимая ремень рюкзака.

— За всё, что я наговорил, — продолжил Маттео, опустив глаза. — Я вёл себя как последний мудак. Просто... я был в ярости, что Мариус меня бросил. Но это не оправдание.

Лу молчал, не доверяя ни единому его слову.

— Но есть одна вещь, о которой ты должен знать, — голос Маттео стал таинственным, почти шёпотом. — Я вчера вечером подслушал разговор Мариуса с Джулом. Они думали, что никого нет рядом.

Он сделал паузу для драматического эффекта, глядя, как Лу замирает.

— Мариус жаловался Джулу, что ты... что ты слишком мягкий. Что ему приходится постоянно с тобой нянчиться, как с ребёнком. Он сказал, что устал от твоей вечной робости и что... что ему нужно пространство. Что он не знает, как это сказать тебе прямо, чтобы не ранить.

Каждое слово было ударом ножа, точно рассчитанным на самые больные места. Лу побледнел. В его голове тут же всплыли все его собственные страхи, все моменты, когда он сомневался и отступал.

— Ты... ты врёшь, — выдохнул он, но в его голосе не было уверенности, только дрожь.

Маттео поднял руки в защитном жесте, изображая искренность.

— Клянусь, нет. Зачем мне сейчас врать? Я пытаюсь загладить вину. Просто... будь готов. Чтобы тебе не было так больно, когда он начнёт отдаляться.

С этими словами он развернулся и ушёл, оставив Лу в полном смятении. Ядовитые семена сомнения были посеяны. И они начали прорастать мгновенно.

Вечером, когда Мариус написал ему своё обычное «Спокойной ночи», Лу ответил коротко и сухо: «Ты же». Он лёг в кровать, но сон не шёл. Он прокручивал в голове каждое их взаимодействие, ища подтверждения словам Маттео. И, конечно, находил их. Любая нежная шутка Мариуса теперь казалась ему снисходительной, любая минута молчания — признаком усталости от его общества.

На следующий день он снова стал отдаляться. На вопросы Мариуса «Что случилось?» он лишь пожимал плечами и бормотал «Всё нормально». Он видел растущее недоумение и раздражение в глазах Мариуса и принимал это за подтверждение правоты Маттео. Порочный круг замыкался. Маттео, наблюдая со стороны, с наслаждением потирал руки. Его пакость работала идеально. Он не нападал сам — он заставил Лу своими же руками разрушать своё счастье, и это было куда болезненнее любой драки.

Мариус отступал, но не сдавался. Он писал сообщения, предлагал встретиться, пытался поймать Лу после уроков. Но чем настойчивее он становился, тем больше Лу видел в этом не заботу, а подтверждение слов Маттео — «он не знает, как сказать тебе прямо». Каждая попытка Мариуса поговорить воспринималась как тягостная необходимость, которую тот пытается отсрочить.

Видя, что семена дали обильные всходы, Маттео решил полить их ещё раз, чтобы добить урожай. На третий день холодной войны он снова подошёл к Лу, на этот раз с выражением фальшивого сочувствия на лице.

— Ну что, как дела? — начал он, подстраиваясь к шагу Лу, когда тот шёл по коридору. — Вижу, дела плохи. Он уже совсем не разговаривает с тобой?

Лу молчал, ускоряя шаг, но Маттео не отставал.

— Слушай, я, может, и не самый лучший советчик, но... я же предупреждал. Он не из тех, кто будет долго возиться. Ему нужны яркие эмоции, а не вечные уговоры. — Он вздохнул, притворно сокрушённо. — Жаль, конечно. Но, может, оно и к лучшему. Теперь ты знаешь, каково это — быть игрушкой для Де Загера.

— Отстань, — прошипел Лу, не глядя на него.

— Ладно, ладно, — Маттео поднял руки в мнимой защите. — Я просто хотел помочь. Кстати, — он сделал вид, что только что что-то вспомнил, — ты не видел его новую толстовку? С принтом той самой группы, о которой он мне вчера рассказывал. Говорил, что наконец-то нашёл человека, с которым можно на полную катушку пообщаться о музыке. — Он язвительно усмехнулся. — Видимо, не про тебя это было.

Это была откровенная ложь, но она попала в цель с снайперской точностью. Лу вспомнил, как сам робко пытался поддержать разговор о музыке с Мариусом и как тот мягко переводил тему, видимо, из вежливости. Теперь эта вежливость обрела новый, горький смысл.

— Я сказал, отстань! — уже почти крикнул Лу, и в его голосе прозвучали слёзы. Он рванул вперёд, заскакивая в ближайший туалет и запираясь в кабинке.

Сердце бешено колотилось. Все пазлы в его голове, подпитанные ложью Маттео, складывались в уродливую, но цельную картину. Мариус устал от него. Считает его скучным, мягким, ребёнком. Ищет кого-то другого. И его попытки поговорить — это лишь предвестие болезненного, но неизбежного разрыва.

Он достал телефон. Пришло новое сообщение от Мариуса.

«Лу, это уже не смешно. Мы должны поговорить. Давай встретимся сегодня, пожалуйста.»

Раньше эти слова наполнили бы его надеждой. Теперь он увидел в них лишь раздражение и желание поскорее «выяснить отношения», чтобы поставить точку.

Дрожащими пальцами он набрал ответ, который, как ему казалось, опережал неизбежное и спасал последние крупицы его достоинства:

«Не надо. Я и так всё понял. Всё кончено.»

Он послал сообщение, выключил телефон и, прислонившись лбом к прохладной двери кабинки, закрыл глаза. Миссия Маттео была выполнена. Он не нанес ни одного удара, но добился того, чего хотел — Лу сам, своими руками, разорвал ту связь, которую Маттео так ненавидел. И цена этой маленькой, подлой победы — два разбитых сердца — его совершенно не волновала.

Мариус в этот момент переодевался дома, готовясь выйти и, если потребуется, буквально встать на пороге у Госсенсов, чтобы вытащить Лу на разговор. Он чувствовал, что теряет его с каждым часом, и это ощущение было похоже на медленное удушье. Его телефон лежал на кровати и завибрировал, издав короткий щелчок уведомления.

Сообщение пришло от Лу. Сердце Мариуса на мгновение ёкнуло от надежды. Может, он всё же одумался? Может, согласится встретиться?

Он открыл чат и прочитал эти четыре коротких, безжалостных слова.

«Не надо. Я и так всё понял. Всё кончено.»

Сначала он просто не понял. Перечитал. Его мозг отказывался воспринимать этот набор букв как осмысленное предложение. «Всё кончено.» Что кончено? Их ссора? Их... всё?

Потом понимание обрушилось на него с леденящей ясностью. Его тело отреагировало быстрее разума — его резко бросило в жар, а ладони стали ледяными и влажными. Он уставился в экран, будто ожидая, что слова вот-вот изменятся, исчезнут, окажутся чудовищной ошибкой.

Он медленно опустился на край кровати, телефон выскользнул из его ослабевших пальцев и мягко упал на одеяло. В ушах стоял оглушительный звон. В груди что-то сломалось — не метафорически, а по-настоящему, физически ощутимо, сковывая дыхание.

Он не плакал. Слёз не было. Была только пустота, огромная, чёрная и бездонная, которая раскрывалась внутри него, поглощая все остальные чувства. Он сидел неподвижно, глядя в стену, но не видя её.

Его мысли метались, пытаясь найти причину, логику, хоть какую-то зацепку. «Всё понял». Что он понял? Что Мариус устал? Что он его не хочет? Это же была неправда. Каждая клетка его тела кричала, что это неправда. Он пытался достучаться, вернуть, исправить!

Но Лу отрезал. Жестоко, холодно, без объяснений. Одним сообщением, как ножом.

Мариус провёл рукой по лицу и с удивлением обнаружил, что оно абсолютно сухое. Где же боль? Она должна быть. А вместо неё — онемение. Как будто кто-то выключил свет в самой важной комнате его души, и теперь там было темно, холодно и пусто.

Он медленно поднял телефон снова. Его палец повис над клавиатурой. Написать «Что ты имеешь в виду?», «Почему?», «Давай поговорим!». Но что это изменит? Лу всё понял. Без него. И прислал ему приговор.

Мариус отшвырнул телефон в сторону. Он упал на ковёр с глухим стуком. Он лёг на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и просто лежал, глядя в темноту под веками. Он не мог осознать всю глубину произошедшего. Пока это было просто «сообщение». Но он знал, что скоро онемение пройдёт. И тогда придёт настоящая боль. А пока он просто лежал в тишине, слушая, как в его руинах тикают часы, отсчитывая время до того момента, когда он осознает свою потерю по-настоящему.

Мариус не помнил, как прошла ночь. Он лежал, уставившись в потолок, и в голове у него бесконечной петлей крутились эти слова: «Всё кончено». Он пытался злиться — на Лу, на его неожиданную жестокость, на несправедливость. Но злость не шла. Была только гнетущая пустота и чувство полного, оглушительного провала.

К утру онемение начало медленно отступать, обнажая сырую, ноющую боль. И с ней пришло одно единственное, ясное желание — понять. Он не мог просто так оставить всё. Ему нужны были ответы. И был только один человек, который мог бы ему их дать.

Он не стал писать или звонить. Он просто собрался и пошёл к дому Госсенсов. Было раннее утро, суббота. Он надеялся, что Джул ещё дома.

Ему открыла дверь Саар, которая, видимо, ночевала у них. Увидев его, она удивленно подняла брови.

— Мариус? Ты как... — она не договорила, заметив его осунувшееся, бледное лицо и тёмные круги под глазами.

— Джул дома? — голос Мариуса звучал хрипло и глухо.

— Да, он на кухне, — кивнула Саар, пропуская его внутрь. — С тобой всё в порядке?

Он ничего не ответил, просто прошёл вглубь дома.

Джул стоял у плиты, помешивая яичницу. Он обернулся на звук шагов, и его лицо сначала выразило удивление, а затем мгновенно насторожилось. Он выключил плиту.

— Мариус? Что случилось?

Мариус остановился посреди кухни, не в силах подобрать слова. Он просто смотрел на Джула, и, должно быть, всё было написано у него на лице, потому что взгляд Джула смягчился, сменившись с тревоги на понимание и жалость.

— Это Лу, да? — тихо спросил Джул.

Мариус кивнул. Он сглотнул ком в горле и наконец выдавил из себя:

— Он... он написал, что всё кончено.

Джул замер. Он явно такого не ожидал.

— Что? Когда?

— Вчера вечером. Без объяснений. Просто... «Я всё понял. Всё кончено».

Джул медленно провёл рукой по волосам, его лицо исказилось от досады.

— Чёрт. Я так и знал, что этот идиот... — он посмотрел на Мариуса. — Ты в порядке?

— Нет, — честно ответил Мариус, и его голос на мгновение сорвался. — Я не понимаю, Джул. Что он «понял»? Что я такого сделал? Я пытался... я пытался поговорить, вернуть всё, а он... — он не смог договорить, отвернувшись.

— Он ничего не «понял», — твёрдо сказал Джул. Он подошёл ближе. — Его голову снова забил Маттео. Он приходил ко мне, рыдал, говорил, что Маттео нашептывает ему, будто ты от него устал, что ты считаешь его скучным и хочешь бросить.

Мариус отшатнулся, будто от удара.

— Что? Но это же... это же бред! Я никогда...

— Я знаю! — перебил его Джул. — Я ему то же самое говорил! Но он не слушает. Он запуганный и не уверен в себе до чёртиков. И эта подлая ложь Маттео попала прямо в цель.

Мариус сжал кулаки. Теперь, сквозь боль, пробивалась первая волна настоящего, белого гнева. Не на Лу. Никогда на Лу. А на того, кто осмелился играть с такими вещами.

— Где он? — тихо, но с опасной интонацией спросил Мариус.

— В своей комнате. Не выходит. Спит, наверное, — Джул вздохнул. — Мариус... он не хотел тебя ранить. Он... он просто испугался, что ты его ранишь первым. Он пытался защититься самым дурацким из возможных способов.

Мариус закрыл глаза. Вся картина наконец сложилась. Внезапное отдаление, испуганные взгляды, этот ужасный, разрушительный финал... Это не было его решением. Это был крик загнанного в угол, напуганного зверька.

Гнев улёгся, сменившись новой, ещё более мучительной болью — болью от осознания, как сильно Лу должен был страдать и бояться, чтобы дойти до такого.

— Что же мне теперь делать? — прошептал он, смотря на Джула почти с мольбой.

Джул покачал головой.

— Не знаю, друг. Дай ему остыть. Потом... потом попробуй поговорить снова. Но не дави. Сейчас он не в себе. Ему нужно время, чтобы понять, какого чёрта он натворил.

Мариус кивнул. Ответа не было. Была только тяжёлая, неизбежная правда: его счастье разбилось не из-за того, что чувства иссякли, а из-за лжи, страха и чужой подлости. И теперь ему предстояло жить с этой правдой, не зная, удастся ли что-то склеить обратно.

Мариус вышел из дома Госсенсов с тяжестью на душе, но с ясностью в голове. Туман отчаяния и непонимания рассеялся, уступив место холодной, отрезвляющей решимости. Теперь он знал врага в лицо. И знал, что его борьба — не с Лу, а за Лу.

Он не пошёл домой. Вместо этого он направился к их речке. К тому самому месту, где всё начиналось. Ветер гнал по воде рябь, и серое небо отражалось в тёмной воде. Здесь, в тишине, нарушаемой лишь криком чаек, он мог думать.

Он перебирал в голове каждое слово, каждую улыбку, каждый испуганный взгляд Лу. Он понял главное: нельзя приходить к нему с упрёками, с требованием объяснений. Лу уже наказал себя сам — его молчание и побег были криком о помощи, а не проявлением равнодушия.

Мариус сел на старый, скрипучий причал, достал телефон. Он не стал писать Лу. Вместо этого он открыл блокнот и начал набирать текст. Не сообщение, а нечто вроде письма. Он не планировал его отправлять. Это были черновики. Попытки найти нужные слова.

«Лу. Я знаю, что тебе наговорил Маттео. Я знаю, что ты поверил...»

Стер. Слишком прямо. Звучит как обвинение.

«Лу, мы должны поговорить. Пожалуйста, просто дай мне шанс...»

Стер. Слишком отчаянно. Это может его напугать ещё сильнее.

Он снова смотрел на воду, собирая мысли в кучу. Он должен был быть спокойным. Твёрдым. Но не давящим. Он должен был дать Лу понять, что дверь открыта, но не тащить его за руку насильно. Что он ждёт. Что он всё ещё верит.

Он начал снова, набирая медленно, вдумчиво.

«Лу. Я был у Джула. Он всё мне рассказал. Про Маттео, про те страхи, которые тебя съедали. Мне жаль, что ты прошёл через это в одиночку. Мне жаль, что я не смог тебя защитить от этого.»

Он перечитал. Лучше. Признание его боли, а не нападение.

«Я не злюсь. Я не хочу ничего требовать. Я просто хочу, чтобы ты знал: всё, что он тебе сказал — неправда. Каждое слово. Ты для меня не обуза. Ты не скучный. Ты — лучшее, что случалось со мной за долгое время.»

Голос внутри подсказывал, что это слишком пафосно, слишком много. Но это была правда. И сейчас была не время для сдержанности.

«Когда ты будешь готов поговорить, я буду здесь. У речки. В любое время. Я буду ждать.»

Он не стал добавлять «я люблю тебя». Не сейчас. Эти слова нужно было говорить глядя в глаза, а не кидать в бездонный колодец его отчаяния.

Он сохранил этот черновик. Это был его план. Его оружие против лжи Маттео — правда, терпение и готовность бороться за того, кто отступил, испугавшись тени.

Мариус встал с причала. В груди было по-прежнему больно, но теперь эта боль была активной, ведущей его вперёт, а не парализующей. Он повернулся и пошёл прочь от воды, готовясь к самому важному разговору в своей жизни. Разговору, исход которого он не мог предугадать, но к которому был готов всем сердцем.

——————————————————————————————————————————————————

Вот такая очень грусненькая глава, ваши догадки смогут ли они помириться?

На сегодня это последняя глава,продолжение выпущу завтра