Наше счастье у речки

Лу провёл выходные в состоянии, которое можно было назвать лишь полной прострацией. Сообщение, которое он отправил Мариусу, висело в воздухе тяжким, ядовитым облаком. Он не получал ответа. Ни гневного, ни вопрошающего — ничего. Эта тишина была хуже любых слов. Она подтверждала самое страшное: всё и правда кончено. Мариус даже не стал спорить.

Он почти не выходил из комнаты, притворяясь спящим, когда Джул заходил проведать его. Брат не давил, но в его молчаливых взглядах читались укор и беспокойство. Каждое утро Лу просыпался с одним и тем же чувством ледяной тяжести на душе и одной и той же мыслью: он всё испортил. Он поверил Маттео и собственным страхам, а не тому, что видел своими глазами — искренности в глазах Мариуса.

В понедельник он с трудом заставил себя пойти в школу. Он крался по коридорам, боясь встретить либо Маттео с его торжествующей ухмылкой, либо — что было страшнее — Мариуса. Но Мариуса, казалось, не было. Он не появлялся у их общих шкафчиков, не заходил в столовую.

Под конец дня, когда Лу, измождённый и почти не спавший, собирал вещи из своего шкафчика, его взгляд упал на сложенный листок бумаги, аккуратно засунутый в щель между дверцей и стенкой. Сердце его ёкнуло. Рука дрогнула, когда он достал его.

Это был ровно оторванный листок из блокнота. На нём ровным, знакомым почерком Мариуса было написано всего несколько строк.

«Лу.

Я знаю, что ты боишься. Я не буду давить.

Но нам нужно поговорить. Только поговорить.

Я буду каждый день после уроков ждать у речки.

Столько, сколько понадобится.»

Ни подписи, ни упрёков, ни вопросов. Только простое, ясное предложение. И обещание. «Столько, сколько понадобится».

Лу прислонился лбом к холодному металлу шкафчика, сжимая листок в руке. Страх снова поднялся в нём комом в горле. Встретиться? Услышать из его уст то, что он уже и так «понял»? Получить официальное подтверждение, что он был лишь временной забавой?

Но другая часть его, та, что помнила тепло его рук и искренность в глазах, слабо, но настойчиво шептала: а что, если нет? Что, если Джул и Мариус были правы, а Маттео — лгал? Что, если он своими руками разрушил то, что могло бы стать самым настоящим счастьем в его жизни?

Он сунул записку в карман и вышел из школы, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Теперь ему предстояло сделать самый трудный выбор в своей жизни: продолжать прятаться в своей раковине страха или найти в себе смелость выйти на свет и встретиться с правдой лицом к лицу. Даже если эта правда окажется болезненной.

Маттео наблюдал за Лу из-за угла коридора. Он видел, как тот открыл шкафчик, как его поза внезапно изменилась, как он замер, вглядываясь в какой-то клочок бумаги. Удовольствие, которое Маттео испытывал последние дни, видя их разлуку, было сладким, но мимолётным. Ему нужно было быть уверенным, что они не помирятся.

Он не видел, что написано на записке. Но он видел сам факт. И выражение лица Лу — не отвращение или злость, а смесь страха и... надежды? — говорило само за себя. Это было послание от Мариуса. И оно задело Лу за живое.

Маттео сжал кулаки. Значит, Де Загер не сдаётся. Нужно было действовать.

Он подошёл к Лу в тот момент, когда тот, бледный и растерянный, уже направлялся к выходу.

— Ну что, Госсенс, получил любовную записку? — язвительно бросил Маттео, блокируя ему путь. Его взгляд скользнул по карману джинсов Лу, куда тот сунул злополучный листок. — Надеюсь, он там написал, наконец, что всё меж вами кончено? А то ты, я смотрю, всё ещё тлеешь какой-то глупой надеждой.

Лу попытался пройти мимо, не глядя на него, но Маттео шагнул в сторону, снова преграждая дорогу.

— Или он зовёт тебя на прощальное свидание? Чтобы лично, глядя в твои невинные глазки, сказать, что ты ему осточертел? — Маттео наклонился ближе, его голос стал ядовитым шёпотом. — Не унижай себя, малыш. Не ходи. Сохрани хоть каплю достоинства. Он уже всё решил за тебя. Ты просто оттягиваешь неизбежное.

Каждое слово било точно в цель, подпитывая самый глубокий страх Лу — страх окончательного, лицом к лицу, унизительного отказа. Страх услышать правду, которая окажется ещё страшнее, чем его собственные кошмары.

Лу молчал, сжавшись, его взгляд был прикован к полу. Маттео видел, что его слова работают. Сомнение и ужас снова затягивали Лу в свою воронку.

— Подумай сам, — Маттео выпрямился, делая великодушный жест. — Если бы у него были хоть какие-то чувства, разве он стал бы решать это записками? Он бы уже давно вломился к тебе домой, устроил сцену. А он что? Пишет записочки, как трус. Потому что не хочет видеть твоих слёз. Ему просто не хватает духу сказать это прямо.

Он похлопал Лу по плечу с притворным сочувствием .

— Решай сам. Но если ты пойдёшь, готовься услышать то, о чём я тебя предупреждал.

С этими словами Маттео наконец отступил, оставив Лу в полном смятении. Он шёл по улице, и записка в кармане жгла его, как раскалённое железо. С одной стороны — тихий, настойчивый голос надежды, шепчущий о возможности всё исправить. С другой — громкий, уверенный голос Маттео, предрекающий лишь новую, ещё более жгучую боль.

И Лу не знал, какому из них верить.

Ноги понесли его сами, словно обладая собственным разумом, пока его сознание было занято изматывающей внутренней борьбой. Он не отдавал себе отчёт, куда идёт, просто двигался вперёд, уворачиваясь от прохожих, не видя их лиц. В ушах стоял оглушительный гул — настойчивый шепот надежды перекрывал ядовитые насмешки Маттео.

«Он ждёт...»

«Он просто не хочет видеть твоих слёз...»

«Столько, сколько понадобится...»

«Готовься услышать правду...»

Он не заметил, как асфальт под ногами сменился на утоптанную грунтовую дорожку. Не заметил, как привычный городской шум сменился шелестом голых ветвей и отдалённым шумом воды. Он шёл на автопилоте, ведомый не мыслью, а тем смутным, болезненным чувством, которое не давало ему покоя все эти дни — потребностью знать наверняка.

И вот он замер на опушке, перед ним открылся вид на речку и на старый, покосившийся причал. И на том самом причале, спиной к нему, сидел Мариус.

Сердце Лу остановилось, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он стоял, спрятавшись за стволом старого дуба, и не мог пошевелиться. Мариус сидел неподвижно, его плечи были опущены, а взгляд, как и в прошлый раз, был устремлён на воду. Но в этой позе не было прежнего спокойствия — лишь усталое, тяжёлое ожидание.

И тут Лу понял. Он уже здесь. Он дошёл до этого места, сам того не осознавая. Его ноги, его сердце, та часть его, что отказывалась сдаваться, привела его сюда. Страх никуда не делся, он сжимал его горло ледяными пальцами, но теперь ему приходилось бороться не с абстрактной идеей, а с реальностью. С реальным Мариусом, который сидел в двадцати метрах от него и ждал.

Он мог развернуться и уйти. Маттео был бы прав. Он сохранил бы своё достоинство, избежав болезненной сцены.

Но он также никогда не узнал бы правды. И образ Мариуса, сидящего здесь день за днём в напрасном ожидании, преследовал бы его до конца дней.

Сделав глубокий, прерывивый вдох, Лу выступил из-за дерева. Его шаги по мокрой траве были неслышными, но Мариус, словно почувствовав его присутствие, медленно обернулся.

Их взгляды встретились. В глазах Мариуса не было ни гнева, ни упрёка. Была лишь усталая напряжённость и бездонная, немой вопрос. Он не произнёс ни слова, давая Лу возможность сделать первый шаг — или развернуться и уйти.

Лу замер в паре метров от причала, не в силах вымолвить ни звука. Вся его заранее продуманная, путаная речь разлетелась в прах. Он просто стоял, глядя на Мариуса, и чувствовал, как по его щекам катятся предательские горячие слёзы. Он даже не сразу осознал, что плачет.

— Я... — его голос сорвался на первом же слове, превратившись в сдавленный шёпот. Он сглотнул ком в горле и попробовал снова. — Я получил твою записку.

Мариус молча кивнул, его взгляд был прикован к Лу.

— Маттео... — имя срывалось с губ Лу с трудом, как признание в чём-то постыдном. — Он сказал... он сказал, что ты жаловался Джулу. Что я... что я тебе надоел. Что я скучный. И мягкий.

Он выпалил это быстро, почти неразборчиво, словно боялся, что не хватит смелости договорить.

Мариус слушал, не шелохнувшись. Когда Лу замолчал, он медленно выдохнул, и его плечи слегка опустились, будто под тяжестью этого нелепого, обидного недоразумения.

— И ты... поверил ему? — тихо спросил Мариус. В его голосе не было злости, только горькое недоумение. — Ты действительно мог подумать, что я... что я способен на такое?

— Я не знаю! — вырвалось у Лу, и это была чистая правда. Отчаяние и страх заставили его голос дрогнуть. — Я не знал, чему верить! Я видел, как ты разговариваешь с Джулом, и... и мне казалось... А потом ты стал настаивать на разговоре, и Маттео сказал, что ты просто хочешь поскорее всё закончить...

Он не смог продолжать, закрыв лицо руками. Стыд и осознание собственной глупости душили его.

Он услышал шаги. Медленные, осторожные. Потом тихий скрип половиц причала. Мариус подошёл совсем близко, но не прикасался к нему.

— Лу, — его голос прозвучал прямо над ним, твёрже и яснее. — Посмотри на меня.

Лу, всё ещё пряча лицо в ладонях, с трудом заставил себя опустить руки. Его взгляд, полный слёз и стыда, встретился с взглядом Мариуса.

— Я никогда и никому не говорил о тебе ничего подобного, — слова Мариуса были чёткими, как клятва. — Никогда. Для Джула ты — его брат, которого он любит. А для меня... — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Для меня ты — человек, с которым мне не бывает скучно. Ни секунды. Ты — тот, с кем я хочу сидеть на холодном причале и молчать. Тот, чьи улыбки я жду целый день. Тот, чья робость для меня дороже любой наглости.

Он говорил просто, без пафоса, глядя Лу прямо в глаза, и каждое слово било прямо в цель, разбивая вдребезги ядовитые россказни Маттео.

— Маттео солгал, — окончательно поставил точку Мариус. — Он солгал, чтобы ранить нас обоих. И у него это... почти получилоcь.

Лу смотрел на него, и по его лицу текли новые слёзы, но теперь это были слёзы облегчения, смывающие неделю страха, боли и недоверия.

— Прости, — прошептал он, и в этом слове был весь его переполненный, израненный страхом мир. — Мне так жаль...

Мариус наконец протянул руку и медленно, давая ему возможность отстраниться, коснулся его щеки, смахивая пальцем слезу.

— Я тоже, — тихо сказал он. — Прости, что не защитил тебя от этого. Больше никогда. Обещаю.

И в этот раз Лу не отпрянул. Он прикрыл глаза, чувствуя тёплое прикосновение его пальцев, и впервые за долгие дни в его душе воцарилась тишина.

Слова были произнесены. Правда, горькая и очищающая, повисла в воздухе между ними, смывая слои лжи, страха и недопонимания. Лу стоял, всё ещё чувствуя на своей щеке тёплое прикосновение пальцев Мариуса, и это прикосновение было настоящим, весомым, таким отличным от призрачных страхов, что терзали его все эти дни.

Он видел в глазах Мариуса не жалость и не снисхождение, а ту самую искренность, которую он так боялся потерять. И ту самую боль, которую он, Лу, сам ему причинил своим недоверием.

— Больше никогда, — тихо повторил Лу, его голос был хриплым от слёз, но твёрдым. Он поднял руку и прикрыл ладонью руку Мариуса, всё ещё прижатую к его щеке. — Я... я тоже обещаю. Доверять тебе. А не... ему.

Это было больше, чем просто примирение. Это был обет. Себе и ему.

Мариус смотрел на него, и в его карих глазах, наконец, проглянула та самая тёплая, глубокая нежность, которую Лу так отчаянно искал в последние дни. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти неуловимой улыбке.

Он не сказал больше ни слова. Он просто медленно, давая Лу каждую секунду, чтобы отступить, наклонился вперёд.

Лу замер, сердце его заколотилось, но на этот раз не от страха, а от предвкушения. Он видел, как приближается его лицо, чувствовал его тёплое дыхание. Он закрыл глаза.

Их губы встретились. Это был не страстный, а нежный, почти робкий поцелуй. Поцелуй-прощение. Поцелуй-обещание. Поцелуй, который был одновременно и концом долгого, мучительного раздора, и началом чего-то нового, более крепкого и осознанного.

Он длился всего мгновение. Мариус отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза, как бы проверяя его реакцию.

Лу медленно открыл глаза. Слёз больше не было. Было только лёгкое, почти невесомое чувство и сияющая, счастливая улыбка, которая наконец-то снова озарила его лицо.

— Значит, мы... помирились? — шёпотом спросил Лу, всё ещё не веря в реальность происходящего.

Мариус улыбнулся в ответ — широко, по-настоящему, впервые за долгое время.

— Да, — он просто сказал. — Помирились.

И на этот раз их объятие было крепким, твёрдым, таким, в котором не было места сомнениям и страхам. Они стояли на старом причале, обнявшись, а речка текла позади них, унося с собой всю горечь и боль последних дней. Впереди их ждал разговор, возможно, не самый лёгкий, но теперь они знали — что бы ни случилось, они будут разбираться с этим вместе.

Идиллия на речке длилась недолго. Примирение было сладким, но не отменяло необходимости решить главную проблему — Маттео. Он был не просто сплетником, а настоящим вредителем, который сознательно манипулировал и причинял боль.

На следующий день, когда Лу и Мариус вместе пришли в школу — уже не таясь, а плечом к плечу, — они увидели Джула, поджидавшего их у входа. Его лицо было мрачным.

— Ну что, помирились? — спросил он, и в его тоне слышалось скорее облегчение, чем вопрос.

— Да, — твёрдо ответил Мариус, его взгляд был спокоен, но в глубине глаз горела стальная решимость. — И теперь нам нужно кое-что сделать.

Джул кивнул, его взгляд скользнул к Лу, который старался выглядеть уверенно, но всё ещё нервно теребил ремешок рюкзака.

— Я уже в курсе. Саар всё рассказала. Она видела, как Маттео приставал к Лу вчера у шкафчиков. Этого достаточно.

Они нашли Маттео в спортзале, где он с парочкой других парней лениво подбрасывал мяч. Увидев их втроём, он сначала усмехнулся, но, заметив их решительные лица, насторожился.

— Ну, здрасьте, — он бросил мяч и расправил плечи. — Компания в сборе. Госсенс-старший, Госсенс-младший и его... телохранитель. Что надо?

Джул шагнул вперёд, не говоря ни слова. Он подошёл так близко, что их носы почти соприкоснулись. Вся его обычно сдержанная натура уступила место холодной ярости.

— Ты перешёл черту, Матт, — тихо, но так, что слышно было каждое слово, произнёс Джул. — Ты не просто дразнил моего брата. Ты лгал. Ты манипулировал. Ты пытался сломать ему жизнь. Ради чего? Ради забавы?

Маттео попытался сохранить браваду.

— Я не знаю, о чём ты...

— Заткнись, — резко оборвал его Мариус. Он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его спокойствие было пугающим. — Мы всё знаем. И если ты думаешь, что история с курением была жёсткой, то ты ошибаешься.

Мариус сделал шаг вперёд, и его взгляд стал ледяным.

— Вот что будет. Ты подходишь к Лу, и при всех извиняешься. При всех. Ты признаёшь, что солгал, чтобы поссорить нас.

— С чего бы это я... — начал Маттео, но Джул прервал его.

— А потом, — продолжил Джул, — ты оставляешь его в покое. Навсегда. Ни слова. Ни взгляда. Ни одного твоего токсичного дерьма в его сторону. Понял?

— Или, — голос Мариуса стал тише, но от этого лишь опаснее, — мы идём к директору. Не с видео, где ты куришь, а с заявлением о систематической травле. Со свидетельствами. Со всем. И на этот раз, — он посмотрел прямо в глаза Маттео, — тебя вышвырнут из школы. И я лично прослежу, чтобы твои родители узнали все подробности. Всё то, что ты так тщательно от них скрываешь.

Маттео побледнел. Он смотрел на Джула, чья ярость была предсказуемой, и на Мариуса, чья холодная, расчётливая месть была в тысячу раз страшнее. Он понимал, что они не блефуют. Цена его «шутки» оказалась слишком высокой.

— Ладно, — просипел он, опуская голову и сжимая кулаки. — Ладно... я... я сделаю это.

— Отлично, — без тени удовлетворения сказал Джул. — Ждём тебя на большой перемене в главном холле.

Они развернулись и ушли, оставив Маттео одного в пустом спортзале, раздавленного и униженного. Наказание было не физическим, но куда более действенным — публичное признание в собственной подлости и полное изгнание из их жизни. Впервые за долгое время Маттео почувствовал не злость, а леденящий страх. И понимание, что он проиграл. Окончательно и бесповоротно.

***

Большая перемена. Главный холл школы был заполнен шумными группами учеников, громкими разговорами и смехом. Лу стоял рядом с Мариусом и Джулом, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он знал, что должно произойти, и мысль о том, чтобы снова оказаться в центре внимания, пугала его до тошноты.

— Ты уверен, что хочешь этого? — тихо спросил Мариус, следя за его состоянием.

Лу кивнул, с трудом сглотнув. Он не хотел этого позора, но понимал — это необходимо. Чтобы раз и навсегда покончить с этим. Чтобы все услышали правду.

И вот он появился. Маттео медленно спускался по лестнице, ведущей в холл. Его обычная самоуверенная походка куда-то исчезла, он шёл, опустив голову, руки засунуты глубоко в карманы. На него стали оборачиваться. Шум в холле понемногу стихал, уступая место любопытному гулу.

Маттео остановился в нескольких шагах от них. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлён в пол. Он несколько раз сглотнул, прежде чем заговорить, и его голос, обычно такой громкий и насмешливый, прозвучал тихо и сдавленно.

— Лу... — он начал и замолчал, будто слова застревали у него в горле. Потом заставил себя продолжить. — Я... я хочу извиниться. Перед тобой. И... перед всеми.

Он сделал паузу, собираясь с духом. В холле воцарилась полная тишина. Все замерли, ожидая продолжения.

— Я... я врал, — выдохнул Маттео. Его лицо исказилось от стыда. — Я наговаривал на Мариуса. Говорил, что он... что он тебя не хочет. Что ты ему надоел. Всё это было неправдой. Я это выдумал.

Он рискнул поднять взгляд на Лу и сразу же опустил его, не в силах выдержать того спокойного, но твёрдого взгляда, которым тот его встречал.

— Я сделал это... потому что был зол. И... и я поступил как последний мудак. — Голос Маттео дрогнул. — Прости.

Последнее слово повисло в воздухе. Никто не ожидал такого публичного самоуничижения от Маттео.

Лу смотрел на него и не чувствовал ни радости, ни торжества. Только лёгкую грусть и огромное облегчение. Правда, наконец, была озвучена вслух. Для всех.

Он не сказал «я принимаю твои извинения». Он просто молча кивнул. Этого было достаточно.

Маттео, больше не в силах выносить взглядов окружающих, резко развернулся и, почти бегом, покинул холл. Гул голосов возобновился, на этот раз полный удивления и пересудов.

Лу обернулся к Мариусу и Джулу. Джул похлопал его по плечу, а Мариус тронул его под локоть, и в его глазах читалась гордость.

Это был конец. Конец страхам, конец лжи, конец власти Маттео над ним. И хотя впереди ещё могли быть трудности, Лу знал — теперь он может идти по школьным коридорам, не оглядываясь через плечо. Он был свободен.

После последнего звонка они вышли из школы вместе, и на этот раз это не было тайной или вызовом. Они просто шли плечом к плечу, и Лу не чувствовал на себе тяжёлых взглядов или шёпота за спиной. Новость о публичном извинении Маттео разнеслась по школе со скоростью лесного пожара, и теперь окружающие смотрели на них скорее с любопытством, чем с осуждением.

Они не договорились, куда идут. Просто свернули с привычной дороги и углубились в парк. Воздух был прохладным и свежим, а под ногами мягко шуршала пожухлая листва. Они молчали, но это молчание было комфортным, наполненным пониманием и облегчением.

— Как ты? — наконец спросил Мариус, его голос прозвучал тихо, нарушая уютную тишину.

Лу задумался на секунду, прислушиваясь к своим ощущениям.

— Странно, — честно ответил он. — Как будто... как будто огромный камень с плеч свалился. Но в то же время... пусто. Столько сил ушло на этот страх, а теперь его просто нет.

Мариус кивнул, понимающе.

— Это нормально. Привыкнешь. К спокойствию тоже нужно привыкнуть.

Они дошли до их старой, скрипучей качели. Мариус сел, а Лу встал сзади и слегка раскачал его. Скрип цепи был знакомым и успокаивающим.

— Знаешь, что я понял, пока мы... пока мы не общались? — сказал Мариус, глядя перед собой.

— Что? — тихо спросил Лу.

— Что быть одному — скучно. Ужасно скучно, — он обернулся, чтобы посмотреть на него. — Раньше я думал, что мне так нормально. А оказалось, что нормально — это когда ты рядом.

Лу почувствовал, как по его щекам разливается тёплый румянец. Он перестал раскачивать качелю и обошёл её, чтобы сесть рядом с Мариусом. Их плечи соприкоснулись.

— Мне тоже, — просто сказал Лу.

Они снова замолчали, наблюдая, как ветер гонит по дорожкам последние жёлтые листья. Прошлое осталось позади — с его страхами, обидами и недопониманием. Впереди была неизвестность, но теперь они смотрели на неё не с тревогой, а с тихой уверенностью. Потому что смотреть на будущее вдвоём было уже не страшно. Было... правильно.

***

Смеркалось. Они вышли из парка, и тёплое молчание между ними всё ещё не было нарушено. У подъезда дома Госсенсов они замедлили шаг. Обычно здесь они расходились, но сегодня мысль о том, чтобы закончить этот долгий, полный эмоций день в одиночестве, казалась невыносимо неправильной.

— Оставайся, — тихо сказал Лу, не глядя на Мариуса, его голос прозвучал почти шёпотом. — Переночуй. Если... если хочешь.

Мариус посмотрел на него, и в его глазах вспыхнула тёплая искорка. Усмехнулся.

— Опять на диване в гостиной?

Лу наконец поднял на него взгляд и улыбнулся в ответ, на этот раз без тени смущения.

— Если не боишься, что я опять приду тебя будить.

— Буди, — просто сказал Мариус.

Джул, встретив их в прихожей, лишь покачал головой с ухмылкой, увидев, что Мариус снова снимает куртку.

— Опять ночная прописка? Ладно, диван твой. Только предупреждаю, на завтрак будет то, что останется в холодильнике.

Вечер прошёл непринуждённо. Они втроём смотрели фильм, и Лу, к своему удивлению, не чувствовал ни капли прежней скованности. Он сидел, прижавшись плечом к Мариусу, и это было так же естественно, как дышать.

Когда Джул ушёл к себе, а в доме воцарилась ночная тишина, они оказались в гостиной. Диван казался меньше, чем в прошлый раз, или, может, расстояние между ними просто сократилось до нуля.

Лу лёг первым, повернувшись на бок. Мариус погасил свет и лёг рядом, спиной к нему. В темноте было слышно только их дыхание.

Прошло несколько минут. Затем Лу почувствовал, как Мариус медленно переворачивается. Тёплое дыхание коснулось его затылка.

— Спишь? — тихо прошептал Мариус.

— Нет.

Рука Мариуса осторожно легла на его талию, не притягивая, а просто касаясь. Вопрос, приглашение.

Лу в ответ прикрыл его руку своей. И в этот раз ему не понадобились слова, чтобы сказать «останься». Ему не понадобились снотворное или отговорки. Ему нужно было просто закрыть глаза и раствориться в тепле, которое распространялось от точки их соприкосновения по всему телу.

Так они и заснули — спиной к спине, но связанные лёгким прикосновением рук. В той же гостиной, на том же диване. Но на этот раз всё было по-другому. Не было страха, неуверенности или боли. Было только тихое, безоговорочное понимание, что они на своём месте. И на этот раз их сон был глубоким, спокойным и безмятежным, каким он и должен быть, когда знаешь, что тебя любят и ты — не один.

——————————————————————————————————————————————————

это не конец фанфика ,планируется еще 2-3главы😅 

буду рад комментам и звездам:)