На полной скорости

Ницца, 10 июля

В младшей школе девочки обожали заполнять анкетки. Собирали целые коллекции, хихикая на переменах, заполняя поля ручкой. В таких анкетах Аслин всегда писала, что её любимое время суток — утро. Когда небо окрашивается розоватым оттенком рассвета, а солнце только-только показывается где-то вдалеке. Белл лежала так вот уже добрых пол часа. На лежаке, возле бассейна. Наблюдая за далекой линией лазурного моря и ещё спящей Ниццей. Самое прекрасное — её никто не трогал. Она могла сидеть здесь одна, наслаждаться своим одиночеством и роем мыслей в голове.

Всё то, что произошло за пару месяцев, было слишком много. После аварии её жизнь превратилась в медленное и размеренное течение реки без неожиданных поворотов и витиеватости. Она вставала по утрам, завтракала, шла на работу, а потом приходила домой и ужинала. Не было ярких красок, эмоций. А сейчас её сердце заходится глухими ударами о рёбра; её мысли крутятся в ворохе эмоций. Аслин Белл давно не испытывала такого — пожалуй, последний раз что-то похожее было, когда она гонялась по улицам Лондона.

Аслин поджимает ноги к груди, обхватив их руками и кладя подбородок на колени. Она сразу надела купальник, скрыла тело под свободной тканью футболки и бесшумно прокралась на лежак. Уселась тут, задумчивая и спокойная. Вдыхает свежий утренний воздух и покрывается мурашками, но переодеваться не торопится.

Вот сейчас выйдет солнце, окрасит всё лучами, согреет лучами кожу, и жизнь станет ещё чуть лучше.

Аслин закрывает глаза и слушает далёкий шум моря. О! Как она любила море, как любила то, что сейчас видела вокруг себя. Вот бы остаться здесь на всю свою жизнь и обрести покой. Вот бы остаться здесь с Леоном, Софией и Теодором навсегда. Есть вкусную еду, которую приготовила Амбра и встречать на этом месте рассветы каждый день. Вот бы...

Звук гремящей посуды заставляет Аслин вздрогнуть и подскочить на месте. Она тут же распахивает глаза, слишком резко выдернутая из сладких мечтаний. Белл поворачивается на громкий звук, и глазами находит Марселя. Темноволосый мужчина откашлялся, виновато скользнув глазами по Аслин. Сейчас на нём не было рубашки, и выглядел он... по-домашнему.

— Прошу прощения, мисс Белл, я не..

— Аслин. Просто Аслин, — тихо просит она, и уголки губ Марселя дёргаются в улыбке, когда он коротко кивает.

В его руках Аслин замечает блеск подноса, упавшие на нём стаканы — хотя бы не разбившиеся. Наверное, он убирался после их поздней посиделки в саду. Они немного засиделись с Амброй, выпила вина...

— Всё в порядке, Марсель. Ты просто напугал меня, — Аслин мягко улыбается, склоняя голову в бок. — Тебе нужна помощь?

— О нет, мисс... кхм. Аслин, — мужчина отводит плечи назад, немного выпрямляясь. — Вам не спиться? У Амб... миссис Делмас есть успокаивающий чай.

— О, нет, нет. Всё в порядке. Но я бы если честно выпила кофе с чем-нибудь сладким, но решила не хозяйничать на кухне и дождаться, пока все проснуться, — Белл не сводит с Марселя взгляд, и замечает, что на его лице начинают проявляться первые возрастные морщинки, пусть они не затмевали его красоты — было в его внешности что-то пленительное, что хотелось сфотографировать. — У меня плохие отношения с кухней.

Марсель делает шаг в сторону Аслин, чуть склоняя голову.

— Боюсь, Аслин, если вы будете дожидаться, когда все встанут, вам придётся отложить утренний кофе до десяти утра. Я могу приготовить вам кофе и добыть чего-нибудь сладкого. У меня неплохие отношения с кухней. Подождите пару минут, — Марсель мягко улыбается, и ступает в сторону виллы.

Аслин хотела его остановить. Сказать, чтобы он не тратил на неё время, и вообще она передумала пить кофе — сможет и до десяти утра потерпеть. Но тело дворецкого уже пропало из её поля зрения. Она лишь выдыхает, и не может не улыбнуться.

Сумасшествие.

Она сидит на шезлонге в шикарной вилле в Ницце, и ждёт, пока дворецкий принесёт ей кофе. Стоит уточнить — что на вилле Делмаса.

Сердце мягко сжимается. Белл кусает кончик ногтя, уставившись перед собой. Это всё ещё было неправильно, но пока никто не догадывался, она может быть спокойна; пока они держат приличную дистанцию и не сокращают расстояния, она не волновалась. То, что творилось внутри, чужим глазами неведомо — и Белл молилась, пусть и была агностиком, чтобы никто так и не узнал.

Чашка кофе становится на столик рядом вместе с горсточкой конфет. Аслин шепчет тихое спасибо Марселю, который чуть склоняет голову, улыбается и спешит по своим делам, оставляя её одну. Белл поднимается на ноги, шлепает по матовой плитке к столику и делает глоток кофе. Настоящего кофе, а не той бурды, которую продают в бумажных стаканчиках кофейнях, где она перехватывается по пути на работу и съёмки. Первая конфета оказывается заброшена в рот, пальцы аккуратно держат чашку, когда Белл ступает по краю бассейна, давая не прогретой воде коснуться босых ног.

Солнце поднимается медленно, лениво, не торопясь скидывать с себя махровое одеяло покрова ночи. Красная полоска растекается где-то вдалеке, совсем близко к горизонту моря, и Белл наблюдает за этим, как заворажённая. Красотой. Тишиной. Солнце поднимается, пуская первый лучик по небу, разрезая растекшиеся облака. Оно просыпается. Выходит. Выше, выше, выше...

— Доброе утро, chérie, — мягкий, сонный, немного хрипловатый голос, касается ушей Белл как раз в тот момент, когда полукруг солнца показался на горизонте, пуская первые солнечные лучи по земле.

Аслин поднимает глаза. Растрепанный, со следом от подушки, Делмас стоял, широко зевал и потирал пальцами глаза. На нём были серые спортивные штаны. Только серые спортивные штаны. К слову, пилоты никогда не были качками — Белл видела тело Леона. Не перекаченные, но поджарые, подтянутые. Их мышцы были испытаны суровыми тренировками, которые готовили их к сумасшедшим нагрузкам болида. Взгляда отвести невозможно — и хорошо, что Делмас зевал.

— Шесть утра. Ты сумасшедшая, да? — с трудом отстраняется от стены Теодор, когда Белл смеётся и протягивает к нему свою чашку с кофе.

Он с признанием берёт из рук Аслин кружку и делает большой, щедрый глоток — словно кофе с радостью даст ему бодрящего пинка сразу. Чуда не случается, и Делмас снова зевает, возвращая кружку Аслин.

От него пахло гелем для душа и мятной зубной пастой.

— Слушай, раз никто пока не проснулся, показать тебе самое святое место в этом доме? — Тео улыбается немного сонно, ещё до конца не пришедший в себя. — Тебе понравится, только лучше обуться во что-нибудь. Вернёмся как раз к завтраку.

— Так обычно говорят маньяки. Увезёшь меня в лес и грохнешь, Делмас? — Аслин улыбается и делает глоток кофе.

Прямо с того края, где только что были губы Теодора — и от мысли об этом бабочки в животе начинают свой танец. Делмас улыбается шире, демонстрируя свои очаровательные ямочки. Его взгляд задерживается на губах Аслин, когда она делает глоток — а потом он быстро моргает.

— Ну, это было бы слишком просто. Я бы приманил тебя шоколадками, чтобы ты расслабилась и ничего не заподозрила, — Теодор подмигивает ей. — Ладно, хватит пить этот кофе, — его пальцы аккуратно забирают из рук Белл чашку, ставя её на стол, а потом Делмас возвращается к ней и кивает в сторону. — Обувай свои шлёпки и пошли покажу тебе самое лучшее место. Одно из.

Он лукаво подмигивает, а Белл лишь пожимает плечами, проскальзывая босыми ногами в шлёпки и покорно следя за Делмасом. Они проходят через сад, в котором обедали и ужинали вчера. Мимо гольф-поля и жужжащих газонокосилок. Обходят дом по кругу — и если и был короткий путь до того самого "лучшего места", то Теодор решил повести Аслин длинным.

Он хитренько поглядывал на неё через плечо, подходя к другой части дома.

— Вообще, я обычно не хвастаюсь, но... считай это один из этапов моей победы в нашем споре, — Теодор улыбается, толкает вперёд дверь и пропускает Аслин первую. — Там ступеньки. Осторожнее.

Отдельно стоящее от виллы здание было грамотно обыграно экстерьером, и выглядело так, словно было продолжением виллы — белые стены, аккуратные статуэтки, широкие подъёмные ворота.

Первое, что она видит — темноту. Глубокую и всепоглощающую. Её пальцы тянутся в сторону, чтобы нащупать стену, но натыкаются на нечто тёплое. Пальцы Теодора — теплые, как само солнце, согревают кожу запястья, когда он осторожно тормозит её, щёлкая выключателем. И белый свет заливает собой всё вокруг. Короткий пролёт металлической лестницы. Аслин моргает, привыкает к яркому свету. Спускается вниз по лестнице практически на ощупь, медленно, боясь оступиться. И когда её глаза привыкают к яркому свету, она видит то, чего не ожидала увидеть секундой ранее.

— Помнишь твою шутку про коллекционирование? Это малая часть. Большая часть дома, в Монако. Тут... кхм. Считай, первой необходимости, — Делмас довольно улыбается, отходит в сторону и красуется своей "маленькой" коллекцией.

Машины. Это были машины. И помимо каких-то "простых", вроде Rolls-Royce или Bentley, тут были экспонаты гораздо интереснее.

— Ты можешь их трогать, а не только дышать рядом, — Теодор тихо посмеивается, наблюдая за замершей на одном месте Аслин.

Машины. Это была настоящая чёртова коллекция дорогих тачек. Мерседс, ферарри, ламборгини — это ли то, что бросилась Белл в глаза при входе. Они блестели в свете люминесцентных ламп. Самые новые модели, за которые отваливают кучу бабок. Белл считала Леона богатым, но вот... вот настоящее богатство.

Прилипшая к полу подошва шлёпок отрывается, когда Аслин всё ещё зачарованная ступает вперёд. Кончики пальцев проходятся по капоту чёрного астон мартин, и мурашки медленно бегут по рукам, к плечам, зарываясь в кожу затылка. Когда она участвовала в гонках, ей не всегда приходилось гонять на своей машине — иногда мажорчики давали ей свои. Астон мартин не всегда подходил для гонок, но до чего он был хорош...

— Иди дальше, chérie.

— У тебя тут что, целый автосалон? — Аслин поднимает глаза на Теодора.

Он лучезарно улыбается, отходит в сторонку от припаркованных автомобилей и падает на стоящий в стороне кожаный диванчик. Закидывает руку на спинку и лукаво щурит глаза. Просто кивает в сторону, молчаливо подталкивая её дальше.

Этот гараж выглядел как ожившая статья в интернете "лучший спорткар этого сезона". Аслин прикусывает нижнюю губу, пока её пальцы очерчивают кузов астон мартина — от самого капота, проходясь по крыше и до задней части автомобиля. И почти сразу её внимание переключается на следующую машину. Беленькая ламборгини, сверкающая чёрными дисками. Словно на ней никогда и не выезжали. А вот следующая машина вызывает у Аслин смешок.

— Что, нравится? — Теодор хмыкает со своего места, склоняя голову в бок, пока его глаза щурятся, а сам он не может сдержать широкой улыбки.

— Это было слишком предсказуемо. Сниму за это балл.

Вишенка на торте гаража — привлекающая внимание, так или иначе манящая к себе. Красная, сочная, натёртая до блеска феррари. Небольшая, всего на два места. Низкая, обтекаемая, совершенно новая. Белл поднимает взгляд на довольного Теодора, который поднимается со своего места. Его пальцы скользят в карманы серых спортивных штанов, когда он медленным вальяжным шагом направляется к ней.

— Один из плюсов быть пилотом, что периодически твоя команда подкидывает тебе такие подарочки, — Тео улыбается, доставая из кармана ключи и игриво крутя их на пальце. — В начале недели привезли.

— Охренеть, она же только недавно вышла, — тихо шепчет Аслин, упираясь пальцами в капот новенькой спортивной тачки. — За сколько она разгоняется до ста? Давай, Делмас. В жизни не поверю, что это было не первым, что ты проверил.

Теодор смеётся, подкидывая ключи в воздухе и ловя их, игриво сощурившись.

— Знаешь, раз тебе так интересно, я предлагаю проверить это.

— Ты с ума сошёл, Делмас, да? — Аслин приподнимает брови. — Я не сяду за руль этого скоростного монстра. Или тебе напомнить, что со мной было в прошлый раз, когда ты с Чейзом решили поиграть в догонялки?

Делмас цокает, виновато ерошит свои светлые волосы и уводит глаза в сторону. Всё он прекрасно помнил, и ему до сих пор было стыдно, что он стал причиной такого состояния Аслин.

— Ну, теперь я знаю достаточно подробностей, чтобы не быть настоящим ослом, chérie. Я знаю причину твоего страха, и всё ещё горю желанием вернуть тебе любовь к скорости. Тебе не нужно будет садиться за руль, если ты этого не хочешь. Поведу я, и..., — он внимательно взглянул на Аслин. — Как только ты попросишь остановиться, я остановлюсь. Мы начнём медленно. Ты же уже раз села в машину, когда за рулём был я. Всё тоже самое, только в районе несколько тысяч километров рядом нет Чейза.

Белл выдыхает, прикусывает щёку изнутри. Звучало... соблазнительно, но... было столько переменных, не позволяющих ей сказать "да"; было столько причин, по которым она просто не могла согласиться. Эти два года она готова была собственную душу продать, лишь бы снова получать такое же удовольствие от скорости; лишь бы её не накрывало паникой каждый чёртов раз. Но ведь это всего лишь Теодор Делмас, с которым она уже каталась. Он всё знает, и так много понимает.

— Нет, Делмас. Идея отвратительная, если честно. И закончится она ужасно, — Белл поджимает губы, пока её глаза проскальзывают с Делмаса, на красный капот спорткара.

Вот бы снова сходить с ума от скорости в теле.

— Ой, да ладно тебе. Что может быть хуже, чем притащить человека, который боится скорости, на формулу-1? Я уж точно хуже не сделаю, — рука Теодора, свободная от ключей, упираясь в капот машины, заставляя Аслин взглянуть прямо себе в глаза. — Давай, chérie. Ты же хочешь узнать, за сколько эта машина разгоняется до ста? Так рано утром вся трасса наша. Соглашайся, ну!

Белл хочется сказать "да" прямо сейчас — поэтому она кусает щёку изнутри, уводит глаза в сторону. Поэтому она сомневается и не соглашается. Потому что Аслин знает, к чему это приведёт. Её снова будет трясти от страха, от липких воспоминаний. Она снова столкнётся с реальностью происходящего и отчаянием; с осознанием, что всё никогда не станет прежним.

— Так, chérie. Я клянусь тебе на все свои кубки и подиумы, что как только тебя начнёт одолевать паника, я тут же остановлюсь. Идёт? Мы просто попытаемся, — Теодор опускается, сгибается, чтобы заглянуть в глаза Аслин, чтобы притянуть к себе её внимание. — Всё будет хорошо. Я слышу тебя, и не сделаю ничего, что навредит тебе.

Пальцы нервно заламываются, хрустя сухожилиями. Аслин кусает губы — всё ещё сомневается.

— Ладно, — тихо шепчет она. — Короткая поездка. Но если я поймаю хотя бы намёк на панику и попрошу остановиться...

— Sera fait à son meilleur, Mademoiselle Bell [фр. "Будет сделано в лучшем виде, мадемуазель Белл"], — Тео лучезарно улыбается, тут же отрываясь от капота и в спешке открывая для Аслин пассажирскую дверь.

Аслин колеблется даже тогда, когда делает нерешительный шаг; когда садится в мягкое сиденье; щёлкает механизмом ремня безопасности. Она кусает щёку изнутри до крови, когда Делмас усаживается на водительское сиденье и заводит мягко урчащий мотор машины. Теодор улыбается, счастливый до беспамятства, что смог уговорить Аслин на эту маленькую затею.

Он открывает ворота мягким нажатием на кнопку пульта. Створка поднимается, и машина трогается с места — и белл даже в этот момент сомневается.

— Я хотел тебе кое что рассказать, — Делмас выкручивает руль, когда они выезжают на шуршащий гравий дорожки, движутся в сторону въездных ворот.

— Истории про бывших и любимую игрушку в детстве сейчас не очень уместны, Делмас, — тихо шепчет Аслин, не сводя глаза с дороги.

— Было бы умно, да? Ты и сбежать отсюда не может, — Тео смотрит на неё краем глаза, улыбается уголками губ, но потом его лицо становится серьезным. — Я хотел рассказать тебе о своём отце.

Всего одна фраза — а Белл как прошибает. Она ведь и не обратила внимание, что никто ни вчера за обедом, ни за ужином не упомянул про отца Теодора. И его здесь не было. "Наверное, он очень занят" — подумала тогда Аслин, но сейчас...

Красный феррари покидает пределы виллы. С графия они выезжают на ровный асфальт, но даже тогда Теодор не спешит жать на газ и поскорее набирать скорость.

— Мой отец был гонщиком. Он погиб в одной из гонок.

Аслин задержала дыхание, пока её глаза с дороги переместились на Теодора. Его же лицо оказалось непроницаемым — он внимательно следил за дорогой.

— В начале гонке случилась небольшая авария, но вокруг было слишком много обломков. Они разлетелись по всей трассе. Когда гонка возобновилась, машина отца налетела на неубранный обломок, который не заметили во время уборки, — голос Теодора был спокойным, словно он рассказывал эту историю каждый раз, но его глаза... неотрывно следящие за дорогой. — Машину занесло. Практически на скорости двести километров в час он врезался в бетонную стену, которая шла вдоль трассы. У машины оторвало переднюю часть, — губы Делмаса едва дёрнулись. — Я был там. Я видел лёгкое движение головы отца в первую секунду после удара. Мне казалось, что всё хорошо. Тут же налетели фотографы, медики. Отца достали из кокпита, перенесли на носилки. Тогда я ещё не знал, что отец был уже мёртв, когда его пытались доставить в больницу. От удара у него сломалась шея, вот чем был вызван тот поворот головы.

На секунду в машине повисла тишина — лишь мягкое урчание двигателя автомобиля. Они ехали по трассе не больше сорока километров в час.

Не спешили. А спешит никуда и не нужно было. В секунду воздух в машине стал тяжелым, натянулись нити — и Аслин поняла, как много общего у них с Делмасом. Не любовь к машинам, не зависимость от скорости. Ничего из этого не связывало их больше, чем потеря отца. Белл поджимает губы, смотрит то на профиль Теодора, то на дорогу. И слишком много думает.

О том, что несмотря на аварию, Теодор остался в гонках. О том, что он не побоялся, не поджал трусливо хвост, как это сделала Белл. О том, что он продолжает бороться даже после того, как его отец трагически погиб в аварии прямо на трассе. И это кажется ей таким ироничным — когда она, не связанная с автоспортом, трясется от одного упоминания машин, а он, так тесно связанный со всем этим, без страха в глазах каждый раз садится в кокпит.

— Не подумай, что я говорю это для того, чтобы сказать, что я лучше тебя, chérie, — где то в голосе Тео прослеживаются легкие нотки веселости. — Когда ты тогда, в Барселоне, рассказала свою историю, я подумал, что просто обязан сделать всё, чтобы ты снова могла садиться за руль без страха. Не из собственной гордости, не из-за мыслей, что я лучший, кто может справиться с этим. Это было бы слишком самовлюбленно, не правда ли? — Тео чуть скашивает глаза, чтобы мягко улыбнуться ей, и вновь вернуть свое внимание дороге. — Я хочу сделать это, потому что обязан. Наши отцы умерли при одинаковых обстоятельствах. В машинах. Но при разных историях. Ты думаешь, мне не было страшно заниматься картингом после этого? Я каждый раз вспоминал аварию, заплаканное лицо мамы и тысячи статей и фотографий. А потом... потом я думал, что если буду дальше бояться, то никогда не начну жить по-настоящему. И вот... я здесь. Беру подиумы и чемпионаты. Ношу гордую цифру «первого». Может быть, подиумы тебе и не светят, chérie. Но как минимум любовь к жизни я могу тебе обещать. Поверь мне, я не отстану от тебя, пока ты не сядешь за руль.

Он улыбается с привкусом горечи в изгибе губ — слишком мягком и грустном. Делмас смотрит на прямую дорогу, не изгибающуюся линиями. Тишина машины не сдавливает недосказанностью, но окрашивается доверием и искренностью. Так много между ними общего оказалось, что эта связь почти сразу же на натягивается невидимыми нитями.

— Ты думаешь, у меня может получиться? — голос Аслин чуть хрипит, когда она сглатывает, растекается по креслу новенького спорткара.

Делмас лишь пожимает плечом, пока его глаза неотрывно следят за дорогой.

— Пока ты не захочешь бороться с этим сама, я не дам тебе ответа на вопрос, chérie.

— Но я хочу бороться. Я борюсь с этим! — Аслин поджимает губы, растерянно моргает.

— Нет, chérie. Ты сопротивляешься собственной борьбе. Страх внутри тебя въелся так глубоко, что ты боишься одолеть его. Ты боишься столкнуться с ним лицом к лицу, без возможностей убежать. Ты прячешься в свою очаровательную раковину, в надежде, что всё пройдёт само собой. Но так не бывает, chérie. Я тоже боролся, и я знаю, что тебе нужно, — стрелка спидометра дергается, касается цифры «50», когда Тео цепляется глазами за дорогу. — Тебе необходимо столкнуться со страхом, Аслин. Вляпаться в него по самую шею и не барахтаться беспомощным поплавком. А бороться с ним. Драться с ним. Нападать на него, а не ждать удара. Вот что тебе необходимо сделать. Вопрос будет в том, готова ли ты к борьбе? Или снова спрячешься в дальний угол.

Спрятаться — маячит в голове Аслин, сразу после слов Теодора, но она молчит, и где-то в голове, в этой черепной коробке, щелкает что-то, что раньше двигало Аслин в гонках. Вернуть все это, обладать всем этим. Аслин кусает губы, пока стрелка касается цифры «60». Она смотрит через окно на улицу, на проносящуюся разметку дороги и ровные деревья. Белл столько раз пробовала, столько раз пыталась, но всего этого казалось просто недостаточно.

— Я всегда остановлюсь, когда ты скажешь, chérie, — тихий шепот касается ее ушей. — Я всегда остановлюсь, Аслин. Но дай мне помочь тебе. Не из-за спора. Не из-за победы. Дай мне помочь тебе, потому что я знаю, как это сделать.

Кивнуть, сказать «да» — это так легко и просто. Совершенно легко, подъемно для неё, но язык немеет, не слушается, и прилипает к нёбу.

— Да, — тихий, хриплый голос рвется с её губ, когда Аслин едва поворачивает голову в сторону Теодора. — Если ты сможешь это сделать, да. Если ты сможешь сделать так, чтобы я снова могла сесть за руль, снова полюбила скорость — да.

Он улыбается, но это не просто счастливая улыбка — нежная, влюблённая. Такая улыбка бывает у людей, которые горят чем-то. Такая улыбка бывает у людей, которые не просто увлечены или пусто влюбленны.

— Просто скажи "стоп", chérie. И я услышу тебя. Я всегда слышу тебя, — он произносит это шёпотом, но Аслин слышит каждое сказанное им слово.

И машина срывается.

Теодор жмёт на газ нещадно. давая машине разогнаться. Она ревёт, и от скорости Аслин вжимает в сиденье, выбивая из лёгких кислород. Белл жмурится, закрывает глаза, чтобы не видеть смазанные краски скорости сбоку. Задерживает дыхание и скукоживается. Она помнит скорость, помнит удар, выбивший её из машины; помнит боль сломанных рёбер и спрятанного под футболкой шрама. Кажется, что прямо сейчас закричит "стой", от бешено бьющегося в груди сердца; от воспоминаний, которые стискивали её до хруста костей.

Мутный взгляд отца, уже мёртвого.

Яркие вспышки машин скорой помощи.

Вой сирен.

Аслин вдыхает, до грудь болит так, что получается это с трудом. В голове смесь звуком из шума самой машины и ярких отрывков воспоминаний. Они пробираются так глубоко в голову, что выгнать их практически невозможно, что бороться с ними нереально.

Воздух срывается неровными рывками, когда Аслин пытается. Снова и снова ощущая давящее чувство скорости.

— Тише, Аслин. Тише, — голос Теодора, как та самая спасательная верёвка, за которую ты хватаешься посреди бескрайнего океана. — Открой глаза. Давай, Аслин. Просто открой свои прекрасные глазки. Доверься мне.

Белл странно хочет следовать следом за голосом. Слушать его, идти за ним, ощущать его. Теплота чужих пальцев скользит по её сжатым в кулаки рукам. Он пробирается через тиски так легко, словно ему ничего не стоит распутать её собственные пальцы; словно ему ничего не стоит пробраться в самую её суть. Теодоро мягко переплетает пальцы своей свободной руки с её пальцами.

— Всё хорошо, Аслин. Верь моему голосу. Всё хорошо, Аслин.

Она вдыхает впервые нормально. Медленно и размеренно, впуская в свои лёгкие кислород. Цепляется пальцами за его руку, ищет спасения в теплоте его ладони, и Теодор даёт ей всё, что она молчаливо просит у него.

И потом она, наконец, открывает свои зажмуренные до этого глаза.

Скорость. Она была повсюду.

Не только на стрелке спидометра на панели. Она была в самом воздухе, в прижимной силе, в смазанных картинках за окнами машины. Она была в трассе, в разметке асфальта и просто в крови. Она скользит по венам, впрыскивается в само нутро. И Аслин смотрит на скорость широко распахнутыми глазами.

Скорость приветствует её, как старого друга, с которым ты слишком давно не виделся. Дружелюбно окутывает и мягко сжимает.

Я здесь, я с тобой. Где ты пропадала?

Скорость касается потаённых уголков сердца, запуская давно спящий механизм, и Аслин чувствует это — всё то, что когда-то приносило ей удовольствие, что она обожала до дрожи в коленях. Оно так рядом, так близко, стоит только протянуть руку.

Машина замедляется, и гонит уже не под сто двести. Шорох открывающегося окна, заставляет Аслин повернуть голову сначала на окно а потом на Теодора. Непонимающие широко распахнутые карие глаза, полные слёз, смотрят на мягко улыбающегося Делмаса, как на спасение.

Ей не страшно, совсем не страшно, а так хорошо, что в животе порхают бабочки.

— Давай, Аслин. Просто почувствуй скорость, — Делмас шепчет одними губами, и возможно говорит ей даже не это, но Белл слышит только такие слова.

Он кивает на открытое с её стороны окно, и свободной от переплетений пальцев с рукой Тео, рукой тянется к окну. Пальцев касается ветер только-только согревающий утренним солнцем. Он обласквивает её кожу. Целует каждый пальчик мягким дуновением и проникает в салон автомобиля. Подхватывает волосы и тянется к шее.

Это было далеко не то чувство, которое Аслин испытывала при гонках. Но вот она... наедине со скоростью. Она чувствует её своими пальцами, душой, ощущает самим сердцем, и задыхается уже не от страха, а от восторга.

— Быстрее, — тихо шепчет она, но Тео слышит её и жмёт на газ.

Просто лекарство — просто вступить со страхом в борьбу. Снова разогнаться, чтобы понять, что скорость встретит её объятиями, а не остро заточенными ножами. Просто дать всему своему нутру то, чего оно так жаждало.

Машина цепляется за дорогу, когда входит в извилистый поворот, и у Аслин по щекам текут слёзы, а с губ рвётся смех. Она смеётся, и плачет не от страха, как в прошлый раз. Белл вытягивает руку, касается ветра, пытается ухватиться за него, чтобы не отпускать никогда. Чтобы снова и снова чувствовать внутри себя этот сладкий трепет. Аслин потерялась во времени — было раннее утро, день или уже поздний вечер?

Машина замедляется, разворачивается, замирая прямо посреди дороги.

Кожа стянута высохшими дорожками слёз, а щёки болят от улыбки. Аслин дышит так, словно пробежала марафон — слишко яркие эмоции закипали в её сердце. Волосы спутались, когда она пальцами убирает их от своего лица.

— Пациент вылечен? — Теодор тихо смеётся, поглядывая на Аслин — у него улыбка не сходила с губ на время их поездки ни на секунду. — В любой ситуации всегда бей первой и не дожидайся, пока твой оппонент занесёт руку. Ты хоть скажи что нибудь, а то я подумаю, что довёл тебя до истерики.

Аслин смеётся, запрокидывая голову назад. Её пальцы скользят по щекам, стирая дорожки слёз, когда она поднимает глаза к Теодору — такому же растрепанному, какой была она сама.

— Это охрененно. Сначала было страшно, но потом... чёрт возьми, Делмас. Что ты со мной творишь! Я бы никогда в жизни не согласилась вот так проехаться, — она говорит с придыханием, счастливая до беспамятства.

А Теодор упивался этим, словно сейчас стоит на подиуме и обливается шампанским. Аслин дышит — и он видит, как поменялась её реакция. Как медленно всё её нутро принимало скорость. Касалась её, встречала, знакомилась заново.

Аслин смотрит на него этими карими, сияющими радостью глазами, и взгляда отвести просто невозможно. Такая она невероятно красивая. В свободной футболке, торчащей на плече линии завязок купальника. Растрепанная, с мокрыми от слёз глазами и смеющаяся. Такая она невероятная с лёгким загаром на коже, этими едва блестящими подвесками на её шее — с ракушками, звездочками и камушками. Жизнь гонщика сводила его со многими женщинами, но почему сейчас он смотрит на Белл, как на самое лучшее творение человечества. Почему не может отвести взгляда от её живости?

В Аслин кипела жизнь. Без красивой картинки гламурной жизни Монако, без притворства паддока. Она говорила то, о чём думала; она делала то, что ей хотелось. Она не боялась своих мыслей и чувств, и пленила этим его сильнее.

Ещё тогда, во дворике клуба, она так искренне призналась, что не разбирается в формуле-1; не побоялась осуждения. Ещё тогда Теодор подумал: "вау, я хочу поговорить с ней ещё немного. Я хочу рассказать ей всё о своём мире".

— Ты смотришь так, словно хочешь поцеловать меня, Делмас.

— Я хочу, — он признаётся сразу же, ни секунды не раздумывая над своим ответом.

Аслин улыбается, качает головой, а Теодор с неё глаз не сводит, просто потому что не может. Она слишком красива, слишком пленительна. Как глоток воздуха, который ему просто необходим. И он каждый раз тянется к Белл в надежде надышаться — а надышаться не может. Ему мало.

— А если нельзя, Делмас?

— Кто тебе сказал такое слово, chérie? В твоём лексиконе есть слово "нельзя"?

Она улыбается. Так легко, словно морской бриз; словно мягкое касание тёплых волн на песке. Словно была самим летом, солнцем, морем и песком.

— Я не хочу вляпаться в неприятности, — она шепчет тихо, но теодор многое читает по её глазам.

— Сохраню твой маленький грязный секретик, chérie.

Аслин смеётся, колеблется, жмёт свои искусанные губы.

— Моя нога на педали тормоза. Если тебе вдруг нужно знать об этом, — Теодор чуть откашливается, нервно улыбается, когда Аслин поднимает на него прищуренные глаза.

Белл не отводит взгляда ни на мгновение за ту короткую секунду, которая повисла между ними молчанием. Она взвешивала, задумывалась и смотрела на него так неотрывно долго, что Тео уже подумал, что всё это просто перешло в шутку.

— Я никогда не отпускала ноги с педали газа, Делмас. Даже сейчас.

Смысл её слов слишком расплывчатый и непонятный, и до Теодора доходит всё долго. В конце концов, он даже не замечает, как Белл избавляется от ремня безопасности и чуть приподнимается, упираясь одной рукой в панель между их сиденьями. Как завороженный следит за её приближающимся лицом, когда она разочек прикладывается макушкой о низкий потолок спорткара, и тянется к нему.

Кончики её пальцем скользят по его подбородку, чуть приподнимая лицо, и Теодор послушно следует за её движением. Как в замедленной съемке, ловит взмах ресниц, неторопливый вздох. И втягивает воздух между ними.

От неё не пахнет дорогими духами. Пахнет солнцем, теплом. Солнцезащитным кремом и кофе, который она выпила утром. От неё пахнет солёным морем, и чем-то таким, из-за у Делмаса сердце ускоряет свой бег.

Так пахнет скорость. Когда ты гонишь на болиде под три сотни километров в час, Делмас чувствует этот запах.

Её тёплые, на удивление мягкие губы касаются его губ осторожно. И Теодору безумно сильно хочется прижаться к ней быстрым движением. Он заставляет себя сидеть на месте, словно Белл вот-вот испарится.

Может быть, он и вовсе бредит? И не её пальцы сейчас скользят по его подбородку? Не её губы сейчас касаются его губ?

— Merde, tes lèvres sont si douces [фр. "Дерьмо, у тебя такие мягкие губы"], — он шепчет несдержанно; то, о чём думает сейчас.

Аслин улыбается, словно поняла хоть одно слово из того, что он сказал. Улыбается так, что у Делмаса срывает внутри все тормоза, потому что он не понимает, как его рука оказывается на её затылке, зарывая в эти мягкие русые волосы. Он тянет её к себе, и целует так, как не целовал ни одну из своих девушек.

С нежностью; с искренней влюбленность, словно не мог поверить в собственную удачу. Он целует её не страстно, не пылко, не пошло. Медленно, сладко, растягивая это мгновение как можно дольше. Упивается этим, желает запомнить, потому что знает, как только они вернуться на виллу, придётся надевать непроницаемые маски, и всё останется между ними.

Но как ему сдерживаться, когда он чувствует её пальцы на своих обнажённых плечах? Как ему смотреть потом на эти губы, которые с таким рвением отвечают на его поцелуи? Как смотреть на неё и не вспоминать хотя бы секунду этого мгновения? Когда кровь закипает, разгоняется до трехсот сердце, и ноги не находят педали тормоза?

Вторая рука отрывается от руля, тянется к Аслин, как к единственному источнику тепла. Кончики пальцев касаются теплоты её бедра под линией футболки, мягко скользят вверх. Ему сейчас откровенно плевать на её тело, как мужчине. Да, он хотел её — но то было не просто желание взять её.

Это было желание раствориться. Прижаться к ней каждым дюймом своего тела, чтобы пропитаться запахом её тела, теплотой и ей всей. Чтобы никогда не отпускать, запечатлеться, остаться в спокойствие её сознания. Делмас был избалован деньгами своей семьи, и сейчас эгоистично хотел получить всю Аслин себе.

Его пальцы скользят выше и выше. Практически подобрались к её животу. И если бы не хватка Белл на его запястье, Делмаса бы ничего не остановило.

— Ты говорил, что твоя нога на педали тормоза, — она шепчет ему прямо в губы, обжигает своим дыханием кожу, и у Теодора мурашки бегут по коже.

— Всё шарил, но никак не мог найти, — быстро отвечает он, склоняя голову в бок, оставляя короткий поцелуй на линии её челюсти, и вдыхает — снова и снова ощущает её запах. — Я поторопился.

— Поторопился. Снова, — она мягко корит его, уклалывает, заставляя делмаса внутри себя поморщиться.

Он вдыхает, утыкается носом куда-то в изгиб её шеи, и прикрывает глаза. Успокаивается, возвращается себе трезвый рассудок.

— Я не хочу, чтобы кто-то узнал об этом, Тео.

Делмас улыбается. Так широко, что Аслин могла бы почувствовать его ямочки своей кожей. Он практически смеётся, его плечи тихонько трясутся.

— Я что, сказала что-то смешное? — её тихий голос полон невысказанного возмущения — и Теодору почему-то только смешнее от этого.

— Нет, chérie. Я сохраню этот секрет. Но..., — он мягко отстраняется, упирается светлым затылком в подголовник, упивается видом ничего не понимающей Аслин. — Ты назвала меня... Тео. Жалко, что тут нигде нет диктофона.

Уголки её губ дёргаются, когда ладони шлепает его по груди. Аслин усаживается на место, а Теодор наигранно изображает своё "разбитое от удара сердце", и когда белл смеётся, он не может отвести от неё взгляда. Слишком счастливый.

Слишком влюблённый.