На полной скорости

Лондон, три года назад.

Леон бывало говорит, что она сумасшедшая, раз продолжает заниматься этим. Белл же считала себя нормальной — но какой безумец признается в том, что у него поехавшая крыша и он торчит на скорости? Какой сумасшедший скажет: "да, знаешь, я не могу жить без этой адреналиновой перезарядки". Аслин была сумасшедшей, поэтому ничего такого не говорила. Потому что она была зависима, как наркоманка — с самого детства.

Тогда она была ещё маленькой, но папа уже привёл ей на трек картинга — скромного, местами страшненького и не вызывающего доверия. В тот момент она впервые попробовала на вкус скорость. Дурманяющую, сладкую. Тогда она подсела окончательно и бесповоротно — и эта доза адреналина должна была выбрасываться в кровь постоянно.

В то время она как раз познакомилась с Леоном, и их походы в картинг стали совместными. Вот только если Клину давали дорогу, брали его на соревнования, выступления, учили чуть усерднее, то Аслин... конечно же, ни о каких соревнованиях речи и не было. Тогда она думала, что просто недостаточно хороша, и тренировалась ещё усерднее. До тех пор, пока не начала обгонять своего друга в тренировочных сессиях. Один раз, второй, третий. И тогда она задалась вопросом: "а почему её никогда не брали на соревнования".

Ответ был простым. Как удар в живот — болезненным и неожиданным.

Она была девочкой. Тогда для девочек участие в соревнованиях просто не предусматривались. Даже если ты обгоняешь мальчишек, даже если ты стараешься больше других — тренер Аслин просто перегородил ей дорогу, уперевшись руками в бока и качая головой. К ней это прицепилось клеймом.

Девочка не может побеждать в картинг-заездах.

Девочка не может брать подиумы.

Девочка не может...

Тогда Аслин, упрямая и наивная, не ушла. Она продолжила тренироваться, доказывать что-то себе и другим, пыталась добиться одобрения в глазах наставника — что он признает свою ошибку. Но когда Леон дебютировал в формуле-4, Аслин поняла, что все её старания никому не нужны. И она оставила картинг далеко позади себя.

Однако, страсть к гонкам не отпускала её. Держала крепкой хваткой, кусалась за кожу и постоянно требовала.

В пятнадцать лет Белл познакомилась в школе с новеньким, приехавшим из штатов. Богатенький мерзавец всячески старался одурманить голову хорошенькой Белл, а она, непреклонная и упрямая, отмахивалась от него, как от назойливой мухи. Пока он не показал ей нечто ужасное, тёмное — то, что изменило мир Аслин.

Ночной Лондон. Скрытые от лиц блюстителей порядка улицы, богатую молодежь столицы Британии.

В ту ночь, Аслин стала частью уличных гонок.

Один заезд в качестве пассажирки, и Белл быстренько оказалась за рулём автомобиля. Пятнадцатилетняя, без прав, она легко освоилась в новой для себя обстановке, а спустя короткий срок оставляя в дураках и того мажорчика из штатов, и всех остальных. Любовь к скорости снова взревела в ней с новой силой, и требовала, требовала, требовала. А Белл давала ей.

Каждый свой заезд она проводила с таким кайфом, которому позавидовал бы любой водитель. Эти ночи стали для неё страстью, обузданием собственной зависимости. Мажорчики ставили деньги, выигрывали, соревновались, а Белл было только в удовольствие вжать в пол газ, выкрутить руль, и азартно вилять машиной перед лицом своих соперников.

Она не брала подиумы, как это делал Клин — она утоляла собственную жажду.

К северу от столицы, где ближе к часу ночи рассасывались все машины, на небольшом пятачке собирались десятки крутых тачек. От феррари до мазерати, астон мартин или навороченных ауди. Каждый хвастался тем, чем только мог. Устанавливал подсветки, раскрашивал ливрею в кислотные цвета. Забирались на капоты своих тачек, гремели бутылками и хвастались новыми шмотками. Белл же было плевать на новые туфли от Прада, или сумочку от Дольче. Она отдавала предпочтение простым кроссовкам, чтобы удобнее было жать на педали; кожаной куртке, чтобы спастись от накрапливающего лондонского дождя; джинсам или юбке, просто чтобы было удобно; топикам или кофтам; многослойным подвескам, кольцам сережек в ушах, которые сверкали в мочках и хрящиках.

Уж точно не разговоры или хвастовство манили сюда Белл, а свобода.

Свобода выбора, действия; свобода от правил и желание нарушить эти самые правила. Белл бы сказала, что она не сумасшедшая, а просто бунтарка.

В руках холодное стекло бутылки безалкогольного пива — алкоголь не прельщал её и слишком сильно подтупливает эмоции от гонок. На плечах кожаная куртка, на ногах высокие сапоги на плоской подошве. Распущенные волосы немного растрепанные, укладка не держалась от влаги осеннего Лондона. На губах ни следа помады, а глаза подведены черным карандашом. Белл упирается копчиков в свою машину. Вишневый ниссан gt-r. И если уж говорить откровенно — Аслин давно была большой девочкой, а мать была далека от бедной, чтобы не дарить дочери такие подарки.
Глупо было полагать, что родители ничего не знают.

Не знают о том, с каким наслаждением их дочь выезжала к виртуальной линии старта, определенной где-то в начале. Как она скользит пальцами по телефону, прикрепленному на панели, чтобы проследить взглядом по ярко-голубой линии трассы, которую они оговорили. Что она умирает от предвкушения, смотря на хорошенькую грид-герл, которая вместо клетчатого флага машет в воздухе своим лифчиком от victoria secret, и наслаждается, потому что это было для неё свободой.
Родители знали, что как только рука грид-гёрл опускается, пальцы Белл крепче цепляются за руль, а нога вжимается в педаль газа. Они знали, что Аслин ждала таких ночей больше всего, выкручивая руль на дорогах, обходя лениво плетущиеся машины перед собой, и получая острый укол удовольствия, когда со свистом шин входит в повороты.
Аслин смотрит в зеркало заднего вида, прикусывая нижнюю губу, пока её глаза скользят по фарам соперника, плетущимся где-то позади неё — слишком нерешительный. Тогда она поведет машиной то влево, то вправо, чтобы подразнить. Чтобы поддеть его, подковырнуть его самолюбие.
Адреналин гонки выбрасывается в кровь, когда её план работает, и самолюбие очередного мажорчика оказывается придавленным резиной её шин.

Ах, какая жалость. Девчонка и уделывает на дороге!

Белл прикусывает нижнюю губу от нетерпения, от бешено колотящегося сердца. Перед глазами мелькают картинки ночных улиц — наверняка кто-то уже вызвал полицию, ведь так бывало каждый раз, и они давали дёру, разбегаясь кто куда, как рассыпанный по полу бисер. В этом тоже была своя свобода.

Белл первая проходит виртуальную финишную черту, сбавляет скорость, но тормозить окончательно не спешит. Выжимая педаль сцепления, пока одна её рука хватается за ручник, а вторая резко и цепко поворачивает руль. Шины оставляют за собой чёрные следы, когда машина разворачивается практически на сто восемьдесят градусов, затормаживая.

Белл хочется смеяться, улыбаться, хочется ликовать от терпкого вкуса скорости на языке. Она отстегивает ремень, перегибаясь через коробку передач, и открывает пассажирскую дверь, махая рукой какой-то девчонке.

Все гонки всегда заканчивались одинаково. Мигали огни полиции, разгоняя буйную молодежь. Никому проблем было не нужно, поэтому шумный пятачок асфальта тут же пустеет, оставляя за собой запах жженой резины и выкуренных сигарет.

Барселона, 1 июня

Шоколадный коктейль приятно растекался по языку, и должен был заполнить собой зияющую пустоту в районе груди, но... в этой ситуации не помогал даже любимый Белл шоколад.

Тишина повисла долгой минутой — или это было пару минут? час? два? Она даже не могла сказать, сколько вот так сидела на капоте спорткара, через трубочку втягивая холодное шоколадное месиво и смотря куда-то перед собой. Остатки паники отдавали горечью под языком, тяжёлой болью в сердце. Впервые она вот так просто произнесла эти слова — словно выдохнула, словно скинула с плеч тяжелый груз. Так тяжело было сказать это вслух, признаться самой себе.

Мой папа погиб в автокатастрофе, тогда как я выжила.

Сказать это вслух, всё равно что влететь лбом в стеклянную дверь торгового центра. С разбега, со всей дури.

Белл допивает остатки шоколадного молочного коктейля, с каким-то опустошением смотря на стакан в своих пальцах. Это дурацкое Гран-При выворачивало её наизнанку вместо того, чтобы хоть как-то помочь. Она должна была обрести покой, а не трястись в машине гонщика формулы-1 от скорости.

— Клин сказал, что ты... разбираешься в машинах... вроде как, — тихий, неуверенный голос Делмаса касается ушей, и Белл хочется ироничто хмыкнуть.

"Ну и где твоё хваленое очарование, французский мальчик?".

— Я подумал, что ты... будешь рада. Ну, знаешь. Ты лучшая подруга гонщика формулы-1, он говорит, что ты любишь тачки, и при таком стечение обстоятельств, обычно говорят, "ты плетешься, давай быстрее", — Тео говорил тихо, словно боялся напугать её; боялся, что она снова заплачет или закричит. — Я и подумать не мог, что ты...

— Что я боюсь скорости?

Аслин поднимает на него глаза, убирает непослушные волосы от лица, чтобы увидеть, сколь сосредоточенное лицо у Делмаса. Ни капли издёвки или насмешки — он сам напугался похлеще неё.

— Я... мм, Клин не врал. Просто немного недоговаривал. Я люблю машины, — Аслин пожимает плечом, поднимаясь с капота, чтобы в пару шагов настигнуть мусорки и выкинуть стакан. — Просто... знаешь, это ведь я привела его на картинг. Это из-за меня он там, где он есть.

Белл возвращается на своё место, только теперь не сводит с Теодора глаз. Черты его лица чуть расслабляются, беспокойные морщинки разглаживаются.

— Меня не взяли дальше. Наставник был жутким сексистом, и сказал, что девчонкам не место на подиумах, так что... я просто устала доказывать им всё это и ушла, — Аслин опускает глаза на свои пальцы, на блеск аккуратных колечек, которые она тут же начинает нервно прокручивать. — Потом я познакомилась с парнем, который показал мне мир уличных гонок Лондона. Незаконных конечно. И там уже я получила то, что искала.

— Свободу от идиотских правил, которые запрещают девочкам кататься на машинка?
Уголки губ Белл вдруг дёрнулись в улыбке — что было настоящим чудом, после пережитого стресса. Она качнула головой, поджала губы, пока сам Теодор, кажется, смог выдохнуть и расслабиться. Ну ещё бы, вряд ли хоть одну девушку в его машине так трясло от страха.

— Попал прям в точку, Делмас. Можешь выбрать мягкую игрушку, — Аслин возвращает на него взгляд и чуть щурится. — Прости за это.. всё. После аварии мне... тяжело даётся общение с машинами. Я с трудом смогла сесть на пассажирское сиденье, а уж про водительское... что ж, над этим я всё ещё пытаюсь работать.

— Не очень удачно, я полагаю, chérie?

— Скорее, абсолютно отвратительно.

Делмас улыбается чуть шире, и на его щеках снова проступают ямочки — ещё слабые, едва заметные, но уже это заставляет тепло в груди Белл разлиться приятным потоком.

— Зачем ты приехала на формулу-1, если тебя так трясет от скорости? По тебе так и не скажешь, что тебя вот так накрывает, — Теодор отстраняется от машины, чтобы выкинуть свой пустой стакан, и тут же вернуться обратно. — Острых ощущений ищешь?

— Острых ощущений мне и так хватает в жизни, если ты ещё не понял, — Белл слабо улыбается, упираясь ладонями в капот за своей спиной. — Всё дело в Клине. Он... мм... он хочет мне помочь. Знаешь я... я просто обожала машины. Скорость, все эти гонки по ночной трассе, вкус победы и свист шин. Я не могла жить без этого, а потом... всё закончилось. Страсть стала страхом, и мне казалось, что я потеряла весь смысл жизни. Для меня это было всем. Мелькающие огоньки города, рёв мотора. Это... до мурашек по коже, — Аслин прикрывает глаза, чуть откидывая голову, словно пытаясь восстановить в памяти те самые чувства. — А потом я пытаюсь сесть за руль, а меня выворачивает от страха и истерики. Я задыхаюсь не от восторга, а от слёз. И всё заканчивается. Клин знает и всегда знал, что гонки и машины были для меня не просто развлечением, как для всех этих мажорчиков. Он всегда знал это, и когда увидел, что меня трясет не только от страха, но и от опустошения.. Клин пытался помочь мне.

Теодор на секунду затихает, переваривая всё то, что сказала ему Аслин. Голубые глаза скользят по профилю Белл, по её прикрытым глазам, высохшим дорожкам слёз, и он пытался переложить эту ситуацию на себя. Что было бы с ним, если бы в какой-то момент его любимая скорость стала бы для него самым настоящим кошмаром? Смог бы он жить, не имея больше возможности сесть за руль? Втиснуться в кокпит? Смог бы он дышать, точно зная, что никогда более не ощутить адреналин победы?

— Поэтому он решил привезти тебя в место, где скорость не просто звук мотора на треке, но и главная составляющая? — Делмас не сводит глаз с Белл, как уголки её губ дергаются в ироничной улыбке. — Дерьмовый из Клина друг.

Аслин тихо смеётся, но глаз не открывает. И это даёт Теодору просто уйму возможностей — просто постоять вот так, в ночной Барселоне, в тишине спящего города, смотря на то, как Белл сидит на капоте его машины. И всё равно, что ему нужно будет через пару часов просыпаться, надевать солнцезащитные очки и заваливаться в свой личных джет. Плевать, что он будет зевать, что тренировка пройдет как в тумане.

— Клин думает, что если я окажусь среди скорости, всё придёт в норму, — выдыхает Белл и открывает глаза, склоняя голову в бок так, что теперь её карие радужки направлены к Делмасу. — Для справки, я первую гонку, в Монако, я чуть не задохнулась от паники. Так что, нихрена это не помогает. Но я прикушу язык и буду молчать, потому что Клину важно, чтобы я была рядом с ним. Ему важно взять титул, и я ни за что в жизни не буду той, кто помешает ему. Даже если каждую гонку меня будет вжимать в стенку от страха.

— Он ведь когда-нибудь узнает, chérie.

— Я не против. Пусть узнает, когда обойдет тебя и ублюдка Чейза в личном зачёте.

Делмас приподнимает брови и присвистывает, чем только вызывает на губах Белл широкую улыбку.

— Ни за что не поддамся этому британцу. Ему придётся очень постараться, чтобы обогнать меня, потому что на прямых я хорош, chérie, — он лукаво подмигивает ей.

Аслин тихо смеётся, закатывает глаза, и Тео окончательно выдыхает — по крайней мере, Белл больше не трясло, она улыбалась и даже умудрялась шутить с ним, что красноречиво показывало ему её хоршее настроение.

— Ладно, я всё ещё должен вернуть тебя в отель, потому что на серьезный разговор с Леоном я уже достаточно накосячил, — Теодор отстраняется от капота, следуя в сторону пассажирской двери.

Конечно же он учтиво открывает её для Белл, упираясь локтем в крышу автомобиля и поднимая на неё глаза. Аслин как сидела на капоте, так и осталась сидеть.

— Во-первых, неужели ты думаешь, что я ему хоть что-то скажу? Могу поверещать и сказать что-то в стиле: "Обалдеть, Клин. Меня в своей крутой тачке прокатил действующий чемпион формулы-1, и даже не наехал на кочки!", — Аслин поднимается со своего места, но вместо того, чтобы подойти к Делмасу и сесть на переднее сиденье, она упирается руками в капот и внимательно смотрит на француза. — Во-вторых, я больше не сяду в эту машину.

Делмас закатывает глаза.

— Пешком же ты не пойдёшь. У тебя нет выбора, chérie.

— Ты ужасного обо мне мнения, если думаешь, что я не пойду пешком, Делмас.
Аслин приподнимает брови, выпрямляется и красноречиво делает шаг в сторону выложенной тротуарной плиткой дорожки. Теодор сокрушенно вздыхает.

— Ладно. Ты пойдешь пешком. Без проблем. Но я буду ехать рядом, потому что ты обязательно заблудишься или найдешь себе ещё какие-нибудь проблемы, — Делмас отмахнулся, закрывая дверь с пассажирской стороны, и быстро обгоняет машину, усаживаясь на место водителя.

Белл переплетает пальцы за своей спиной, не оборачивается, когда слышит мягкое урчание двигателя. Теодор чем-то всё-таки был похож на Адель — такой же прилипчивый.

Аслин ступает на тротуар дорожки вдоль основного асфальта дороги, и краем глаза замечает притормозившую рядом машину. Делмас опускает стекло, чуть склонив голову, чтобы пересечься глазами с Белл и улыбнуться своей белозубой и ослепительной улыбкой.

— И так, у нас впереди пятнадцать минут вечерней прогулки. И так как самые ужасные подробности ты мне рассказала, я буду расспрашивать тебя обо всём, chérie. Потому что я сомневаюсь, что ты можешь бегать со скоростью три сотни километров в час, — он лукаво подмигивает ей.

Белл не может сдержать закатанных глаз и плохо сдерживаемой улыбки.

— Ты будешь так плестись до самого отеля, Делмас?

— Почему нет? Но если ты перестанешь постоянно называть меня по фамилии, я могу поехать ещё чуть быстрее, — ямочки на его щеках становятся глубже, и Белл проклинает сама себя.

— Нет, Делмас. Потому что я без понятия, как звать тебя по-другому.

— Знаешь, когда я косячу, моя мама зовет меня Теодор Андрэ-Марин Делмас, — боже, у него больше двух имен. — Ты можешь звать меня просто Теодор. Или... Тео?

— Ну, не-е-ет, — Белл прицокивает языком. — Я буду звать тебя Делмас. Теодор Андрэ-Марин слишком официально. Просто Теодор слишком дружелюбно. А Тео просто... слишком.

Из салона автомобиля слышится мягкий смех, от которого Белл прикусывает кончик своего языка.

— Хорошо, как скажешь, chérie. Раз тебе так нравится моя фамилия, можешь говорить её вслух столько, сколько тебе хочется, но... взамен я буду требовать подробностей, — его руки не отрываются от руля, тогда как он сам пытается склонить голову так, чтобы его голубые глаза неотрывно наблюдали за Белл. — Уличные гонки, значит? Серьёзно?

— О да, Делмас. Моя личность строилась на форсаже. Только не говори, что твоя нет, — Аслин смотрит перед собой, но тишина из салона автомобиля заставляет её остановиться. — «Неважно, выиграл ты на дюйм или на милю. Победа есть победа». Да брось, Делмас. Ты же это не серьезно?

Феррари замирает рядом с ней, и Белл приходится чуть согнуться в талии, чтобы заглянуть в открытое окно. Лицо Теодора всего секунду было полно не понимая, прежде чем он улыбнулся и прошептал.

— «Теперь ты в семье», chérie.

— Ой, катись к черту, Делмас. Я чуть инфаркт прямо тут не схватила!

Теодор смеётся, и его автомобиль возобновляет движение, когда Аслин снова начинает свою неспешную ходьбу.

— Прочитаешь мне нотацию, как вредно девочкам учавствовать в уличных гонках, Делмас?

— О, ты что? Я не отбираю хлеб у своих друзей. С этим наверняка отлично справлялся Леон.

О, Делмас был прав как никогда. Клин пусть и говорил, что это "обалденно и круто", но не без скептицизма относился к заездам подруги. Однако, какая разница, если всё это осталось где-то позади, два года назад. Где-то в прошлом, о котором Белл могла только вспоминать. Какая разница, если она никогда больше не сядет за руль какой-нибудь простой машины? Ездить ей теперь всю жизнь на велосипеде и самокате.

— Знаешь, chérie, у меня тут появилась идея.

— Обычно когда так говорят, это ничем хорошим не заканчивается, Делмас. И я не сильно хочу проверять эту теорию.

Белл чуть запрокидывает голову назад, скользя глазами по стенам домов, и ловя глазами приближающийся отель. Здесь она должна остановиться. Не хватало ещё того, что кто-то мог увидеть их настолько вместе и напридумывать кучу бессмысленных историй. И Аслин останавливается, поворачивая голову в сторону Делмаса.

— К концу этого гоночного сезона я верну тебе любовь к скорости.

Белл тихо смеётся, качая головой от наивности Теодора. Она упирается руками в край опущенного окна, чтобы заглянуть прямо в салон спорткара.

— И что мне будет, если ты проиграешь? А ты проиграешь, Делмас, потому что я два года борюсь со всем этим, — Белл закатывает глаза.

Тео улыбается ещё шире, упираясь рукой в пассажирское сиденье, чтобы немного перегнуться через коробку передач, успеть стукнуться макушкой о низкий потолок машины и охнуть.

— Давай так, chérie. Ты не сопротивляешься, а я возвращаю тебе любовь к скорости и борюсь с твоим страхом. Седьмого декабря последняя гонка. Если к этому времени ты всё так же будешь ловить панические атаки при одном слове "скорость", тогда я..., — Теодор ненадолго задумывается, поджимая губы. — Я отдам тебе свою самую роскошную яхту в Монако. Буду продолжать платить за неё, обслуживать и всё в таком духе, а ты сможешь безвозмездно пользоваться ей на протяжение... ну допустим, лет пяти. Если же я выигрываю, и ты больше не боишься скорости, тогда ты перестанешь называть меня по фамилии.

Аслин тихо смеётся, устраивая подбородок на своих сложенных друг на дружку локтях. Он не прикалывается?

— Зачем тебе это, Делмас? У тебя проблем мало?

— Я гонщик формулы-1. У нас в крови давать людям любовь к гонкам, chérie. И я хочу, чтобы ты снова полюбила гонки, а потом погоняла со мной по треку, что скажешь? Там и предмет нового спора родится, — Делмас щурит голубые глаза и улыбается так широко, что Белл слишком тяжело ему сопротивляться. — Давай, chérie. Соглашайся. Тебе это ничего не будет стоить.

Белл выдыхает, закатывает глаза.

— Да что ты? Я больше не смогу произносить твою фамилию, Делмас, — она выразительно смотрит на него, и окончательно падает. — Хорошо. Седьмое декабря. Я не сопротивляюсь, и в случае твоего проигрыша оккупирую твою самую шикарную яхту на десять лет. Я в деле, Делмас.

Аслин выпрямляется, ступает в сторону отеля, и откуда-то из спорткара доносится возмущенное:

— Эй! Я говорил о пяти годах!