Эндрю
Ночь была долгой и беспокойной. Ангелина не спала с пяти утра, ворочаясь на узкой кровати и прислушиваясь к каждому шороху в квартире. Каждый скрип половиц, каждый отдаленный гул мусоровоза за окном заставлял ее сердце бешено колотиться. Сообщение Ландо висело в ее телефоне раскаленным углем, выжигая дыру в ее решимости. «Мне нужно тебя увидеть». Эти слова пульсировали в такт ее учащенному сердцебиению, смешиваясь с горьким привкусом обиды. Она хотела того же – отчаянно, до боли, до физической тоски, которая сводила желудок спазмами. Но страх, обида и леденящее воспоминание о статусе «заблокированный абонент» – этом цифровом приговоре, который он ей вынес – сковывали ее члены, как паралич. Она вглядывалась в потолок, где призрачные тени от фар проезжающих машин танцевали свой немой танец, и спрашивала себя: что она скажет ему? Как посмотрит в те глаза, которые еще вчера смотрели на нее с такой нежностью, а потом так легко отвернулись?
Утром, когда первые лучи солнца только начали пробиваться сквозь грязное окно ее комнаты, дверь распахнулась без стука. На пороге, как мрачный ангел-хранитель из ее кошмаров, стояла Роза, уже одетая в свой лучший костюм, с лицом, выражавшим железную решимость и глухое, застарелое недовольство.
– Вставай. Мы едем, – ее тон был отточенным и острым, как лезвие, не допускающим возражений.
– Куда? – устало выдохнула Ангелина, с трудом отрывая голову от подушки.
– К визажисту. У нас важный день. Не заставляй меня повторять.
Объяснений, как всегда, не последовало. Ангелина, опустошенная и сломленная внутренней борьбой, позволила матери, словно марионетке, усадить себя в пожелтевшее от времени такси. Они молча ехали по утреннему Нью-Йорку, который просыпался, звеня будильниками и сиренами. Ее телефон завибрировал, заставляя ее вздрогнуть.
«Вылетаю. Через 8 часов буду в Нью-Йорке».
Она сжала телефон в руке так сильно, что костяшки побелели, но не ответила. Тревожность сжимала ее горло тугой, невидимой петлей, мешая дышать. Что она скажет ему? Как посмотрит ему в глаза после того, как он выбросил ее из своей жизни одним щелчком?
Салон визажиста был стерильным и холодным, пахло ацетоном, лаком для волос и какой-то химической свежестью, которая резала нос. Ангелина сидела в кресле, отстраненно наблюдая в зеркале, как незнакомая женщина с безразличным лицом накладывает на ее лицо слой за слоем тональных средств, консилеров, замазывающих синяки под глазами, румян. Это было похоже на создание маски. Под умелыми пальцами визажиста исчезали следы бессонной ночи, ее собственное, уставшее и испуганное лицо, заменяясь на кукольное, безупречное и безжизненное. Потом была укладка. Фен выл, как раненый зверь, а длинные, когда-то такие живые волосы, которые он так любил запускать в свои пальцы, теперь укладывались в мертвый, идеальный каскад блестящих локонов. Она смотрела на свое отражение и видела красивую, нарядную незнакомку. Куклу, которую готовили к какой-то странной, жуткой церемонии, смысла которой она не понимала.
---
Пока Ангелина превращалась в куклу, Ландо сидел в салоне своего частного самолета Gulfstream G650 и смотрел в черную, бездонную пустоту Атлантики. Он не спал всю ночь, и его глаза горели от усталости и внутреннего напряжения, которое было острее, чем любая физическая нагрузка на трассе. В руке он сжимал телефон, как талисман, как единственную нить, связывающую его с ней, ожидая ответа, который все не приходил.
Его менеджер, Марк, сидел напротив, просматривая плотное расписание на своем планшете. Лицо Марка было маской профессионального спокойствия, но в уголках губ таилось раздражение.
— Ландо, у нас серьезные проблемы с графиком. Тебя ждет съемка для Sky Sports завтра в девять утра. Потом встреча со спонсорами в полдень. В семь вечера — благотворительный ужин от Puma. Команда, мягко говоря, не в восторге, что ты сорвался и летишь в Нью-Йорк на сутки. У нас критически важные тесты в Сильверстоуне через 48 часов. Один день простоя — это миллионы.
Ландо не отрывал взгляда от иллюминатора, за которым клубились облака.
— Я знаю, — его голос был глухим.
— Ты хоть понимаешь, что твои карьерные обязательства...
— Я сказал, я знаю, Марк! — его голос прозвучал резко, тон который обычно появлялся в его радиопереговорах в самый напряженный момент гонки. Он откинулся на спинку кресла, закрыв глаза, и провел рукой по лицу. — Это не обсуждается.
Он встал и прошелся по салону. Его тело, привыкшее выдерживать колоссальные перегрузки в болиде, сейчас было напряжено до предела от чувства полной, унизительной беспомощности. Он мысленно прокручивал их последний разговор в лифте, ее слова, которые врезались в память, как осколки: «Я не могу быть с тобой, потеряв себя».
Он снова взглянул на телефон. Ничего. Только его одинокое сообщение: «Вылетаю. Через 8 часов буду в Нью-Йорке», отправленное шесть часов назад, висело в цифровой пустоте с холодными, синими галочками «прочитано», словно обвиняя его в его же слабости.
Он чувствовал себя так, будто ведет свою машину в слепую, в густой, непроглядный туман, на скорости под 300 километров в час, не видя трассы, не чувствуя сцепления. Каждая минута молчания с ее стороны была мучительной, болезненной паузой. Он боялся, что она передумала. Боялся, что его отчаянный, спонтанный бросок через океан был очередной ошибкой, проявлением его знаменитого импульсивного эгоизма. Боялся, что он опоздал, и дверь в ее жизнь захлопнулась перед его носом навсегда.
Стюард предложил ему изысканный завтрак, но Ландо лишь покачал головой. Еда стояла в горле комом, вызывая тошноту. Единственное, что он мог делать, — это смотреть на экран с картой полета, с гипнотической сосредоточенностью отсчитывая километры и минуты, которые отделяли его от Нью-Йорка. От нее.
И именно в этот момент, когда его терпение и надежда были на исходе, телефон наконец завибрировал. Он почти выронил его, сердце замерло, а затем забилось с бешеной силой, когда он увидел ее имя.
«Ландо, встретимся. Но только ночью. Позже все объясню. Просто... сейчас я не могу».
Облегчение, острое, сладкое и пьянящее, волной накатило на него, смывая часть напряжения. Она согласилась. Она увидит его. Но в ту же секунду его пронзила новая, более острая тревога. «Сейчас я не могу». Что это значит? Почему только ночью? Что-то было не так. Его пилотская интуиция, та самая, что за долю секунды подсказывает малейшую неровность на трассе, кричала об опасности, о какой-то скрытой угрозе. Он чувствовал это нутром.
Он быстро набрал ответ, стараясь, чтобы его сообщение не звучало как давление или упрек, но в каждой букве сквозила его собственная, неподдельная тревога и желание защитить.
«Хорошо. Как скажешь. Пришли мне адрес, когда сможешь. Я буду ждать. ».
Он отправил сообщение и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Теперь предстояло самое трудное — ждать. Прожить эти долгие, мучительные часы в неведении, пока его самолет несся к залитому солнцем Нью-Йорку, где ее жизнь, как он чувствовал каждой клеткой своего тела, катилась под откос, и он, возможно, был единственным, кто мог ее остановить.
---
Пока у визажиста была ее мать, Ангелина осталась одна в стерильной зоне ожидания. Ее пальцы снова, почти против ее воли, потянулись к телефону. Тревога достигла пика, превратившись в настоящую панику. Он был уже в пути. Он ждал ответа. Она не могла просто исчезнуть, не могла позволить ему думать, что она снова его отвергает. С дрожащими, непослушными руками она набрала сообщение, каждое слово давалось ей с мукой, как признание в собственной слабости
«Ландо, встретимся. Но только ночью. Позже все объясню. Просто... сейчас я не могу».
Она отправила его и тут же, с резким движением, выключила телефон, словно боялась его ответа, боялась, что он переубедит ее, и она сломается. Теперь пути к отступлению не было. Она заключила сделку с самой собой и с ним.
Обратная дорога домой в такси проходила в гнетущем, звенящем молчании, которое, наконец, не выдержала и прервала Роза.
– Ты хорошо выглядишь, – сказала она, оценивающе, как товар, разглядывая дочь. – Как раз для встречи с Эндрю.
– С каким Эндрю? – холодный ужас, липкий и противный, начал медленно подползать к сердцу Ангелины.
– Эндрю Уитмен. Его родители – наши старые, очень хорошие друзья. – Роза говорила ровно, как будто зачитывала заранее заученный и отрепетированный доклад. – У них сеть премиальных автосалонов по всему Восточному побережью. Очень, очень состоятельные и уважаемые люди. Они видели твои фотографии из паддока. Им понравилось. Эндрю, к счастью, сейчас свободен.
– Мама, что это значит? – прошептала Ангелина, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног. – Что значит «свободен»? И какое это имеет отношение ко мне?
– Это значит, – Роза повернулась к ней, и ее глаза были тверды и холодны, как глыбы льда, – что если ты сейчас, в свои годы, не зацепишься за парня из хорошей, по-настоящему богатой и влиятельной семьи, ты будешь жалеть об этом каждое утро, до конца своих жалких дней. Твой «Ландо» – это сказка, Ангелина! Мишура! Мир, который ты видела, держится на деньгах и связях, на реальных, осязаемых вещах! Не на гоночных болидах и дурацких, ветреных мечтах! Эндрю – это реальность. Стабильная, предсказуемая, обеспеченная реальность. И ты будешь счастлива в этой реальности, даже если тебе придется сломать себя ради этого. Я не позволю тебе разрушить свою жизнь, как я когда-то разрушила свою!
Ангелина смотрела на мать, и ей казалось, что ее сейчас вырвет прямо в салоне такси от этой «реальности», от этого циничного, расчетливого безумия.
Такси свернуло в район, кардинально, до боли знакомо. Здесь были аккуратные, ухоженные таунхаусы с безупречными фасадами, подстриженными газонами и коваными заборами, которые кричали о своем статусе. Дом Уитменов был одним из таких – не кричаще роскошный, но солидный, дорогой, дышащий деньгами, властью и ледяной респектабельностью.
Их встретила на пороге мать Эндрю, женщина с идеальной, как у куклы, улыбкой и холодными, сканирующими глазами, которые быстрым, оценивающим взглядом скользнули по Ангелине с ног до головы, как по лоту на аукционе, выставляя ей внутренний балл. Роза и миссис Уитмен сразу же, с натянутыми, неестественными улыбками, погрузились в оживленную, полную скрытых смыслов и полутонов беседу. Ангелину, как вещь, провели в гостиную.
И вот он сидел напротив в глубоком кожаном кресле. Эндрю. Молодой человек лет двадцати пяти, в идеально сидящем, невероятно дорогом кашемировом джемпере и часах, стоимость которых могла бы покрыть ипотеку ее родителей на год. Он был красив, но его красота была холодной, отполированной и безжизненной, как у мраморной статуи. Его взгляд, светло-голубой, почти прозрачный и абсолютно безразличный, медленно, не скрывая этого, изучал Ангелину с ног до головы. В этом взгляде не было ни мужского интереса, ни влечения, ни даже простого любопытства. Была лишь холодная, отстраненная оценка потенциального актива. Он рассматривал ее, как рассматривают новую модель автомобиля на автосалоне – на предмет соответствия заявленным характеристикам, надежности и окупаемости инвестиций.
Родители тем временем обсуждали что-то оживленно, с этими же натянутыми улыбками. Потом миссис Уитмен плавно поднялась.
– Роза, дорогая, пойдем, я покажу тебе наш новый зимний сад. У нас там открылся небольшой домашний бар, просто прелесть. Дети, – она обвела взглядом Ангелину и Эндрю, – посидите, познакомьтесь поближе.
Они ушли, оставив их в огромной, наводящей тоску тишине гостиной, где каждый предмет мебели, каждая картина в золоченой раме, каждая статуэтка казались прибитыми к своим местам и безмолвно кричали о своем бюджете и безупречном, бездушном вкусе.
Эндрю первым нарушил молчание. Его голос был ровным, монотонным, лишенным каких-либо эмоций, как у диктора, зачитывающего сводку погоды.
– Ты красивая. Мама не соврала. Фотографии были хороши, но вживую... впечатляет.
Ангелина промолчала, сжимая свои холодные руки на коленях так сильно, что ногти впились в ладони.
– Думаю, ты понимаешь, зачем все это, – продолжил он, небрежным жестом обозначая все роскошное пространство вокруг. – Нашим родителям это взаимовыгодно. Консолидация активов, расширение сети, полезные связи. Тебе придется жить со мной, если, конечно, твои родители хотят продолжать вести дела с моим отцом и не потерять последнее, что у них есть. Это простая, железная бизнес-арифметика. Ничего личного.
Мысли Ангелины метались, как загнанные в угол, перепуганные звери. «Это кошмар. Это не встреча, это продажа с молотка. Мама продает меня. Ландо, где ты? Ты должен быть здесь. Ты должен прийти и вытащить меня из этого ада. Ты должен быть моим рыцарем, моим спасением, моим оранжевым болидом, который врежется в эту гостиную и унесет меня прочь. Только ты... Только ты...»
Эндрю поднялся с кресла с кошачьей, неспешной грацией и медленными, уверенными шагами подошел к ней. Он остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него холодное тепло и удушающий запах его дорогого, тяжелого парфюма. Он наклонился, и его длинные, холодные пальцы с идеальным маникюром взяли ее за подбородок, грубо приподняв ее лицо, заставляя ее смотреть ему в эти пустые, ледяные глаза. В его взгляде не было ничего, кроме холодного клинического любопытства и безраздельного чувства собственности.
– Давай посмотрим, на что я, собственно, трачу свое время и ресурсы, – тихо, почти интимно прошептал он.
И прежде чем она успела отшатнуться, оттолкнуть его, вырваться, он наклонился и накрыл ее губы своими. Это был не поцелуй. Это была печать. Холодная, безжизненная, властная, как удар клейма. Его губы были мягкими, но абсолютно неподвижными. В ее ушах зазвенело, мир поплыл. Она зажмурилась, стараясь не дышать, не чувствовать, не существовать, мысленно убегая отсюда как можно дальше, в тот самый лифт, в его объятия, в его последний, горький поцелуй.
И в этот миг, единственной ее мыслью, единственной молитвой, единственной спасительной соломинкой в ледяном, бездушном аду этой гостиной, было одно имя, одна вспышка оранжевого цвета, один рев мотора в ее сознании.
Ландо.