Глава 8. Рания
*рекомендованные саундтреки: Don't Let Me Be Misunderstood, Nina Simone; Way down We Go, KALEO;.
**Доп.информация: тг @RiaDias_writer
Чувство тревоги появляется в груди, заставляя меня замереть.
- Все в порядке? - поднимаю взгляд на Даниэля и слабо киваю, закрывая дверь.
Прижимаюсь к холодному металлу и рукой тру шею. Воздух бьет по сухим губам, в момент, когда я делаю глубокий вдох, направляясь к софе. Звенящая тишина не помогает расслабиться, и я сползаю на мягкую обивку. Закрываю глаза и вслушиваюсь в собственное дыхание.
Вдох и я улыбаюсь. Мне настолько плохо, что уже все равно. Громкий стук в дверь разносится по тесному пространству, заставляя, дернутся от неожиданности. Все правильно. Тревога - моя верная подруга, она никогда не подводит меня. Встаю и опускаю взгляд. Щелчок. Тишина, сдерживающая все попытки звуков прорваться в мое сознание. Страха нет, поскольку я знаю наизусть все, что сейчас будет. Я сама, добровольно расписалась в наказании. Поднимаю взгляд и встречаюсь со знакомыми глазами. Они такие же, как у меня и брата, одинаковые. Одни и те же. Но только в глазах человека напротив есть жестокость и неиссякаемая жажда боли.
Отец хватает меня за волосы и тащит за собой, чувствую боль натяжения и морщусь. Почему внутри меня такая пустота? Почему мне не страшно, когда отец швыряет меня на пол, словно я вещь? Почему мне больно только физически, когда папа бьет меня ногой в ребро? Почему больше не болит душа? Почему?!
Он что-то говорит, но я ничего не слышу, кроме звона в ушах. Жуткая боль разрезает мой живот, и я борюсь с темнотой в глазах, чтобы увидеть, что со мной происходит. Новый удар и все плывет, искажается. Вижу, словно в замедленной съемке, как туфля отца врезается в мой живот, и новая волна боли заставляет меня свернуться эмбрионом, позволяя лишь редкие порции кислорода. Металлический привкус противно отпечатывается на моем языке, закрепляя эту секунду в памяти. Слезы боли застилают глаза, и с губ срывается стон. Я не могу и не хочу дышать. Удары, следующие один за другим, превращают мое тело в пульсирующий кусок плоти. Меня снова тянут за волосы, поворачивая лицо к гримасе отвращения отца. Пытаюсь приподняться, чтобы уменьшить натяжение, но ничего не выходит, тело больше не подчиняется мне. Отец приподнимает уголок губ и хмыкает:
- Когда же ты начнешь слушать старших, сука, - с отвращением выплевывает он, и через мгновенье пощечина наотмашь заставляет меня отлететь на пол.
Холодный мрамор встречается с разгоряченной кожей, так мало и так много... Вкус крови обжигает мой язык, объединяясь с судорожной пульсацией всего тела. Почему такие минуты длятся вечно?
- Поднимайся, блять! - приказывает отец, и я словно в бреду пытаюсь встать.
Он брезгливо смотрит на мои попытки, на меня. Держась за стену, поднимаюсь, пытаясь контролировать дрожь в ногах. Шаг. Еще один. Слышу цоканье туфель о паркет, оно разносится по моему сознанию и оглушает. Я хочу закрыть уши. Отец хватает меня за горящую от пощечины щеку и скручивает, вызывая шипение:
- Решила пойти по стопам брата? А? - он с ненавистью толкает меня, и я бьюсь затылком о стену.
Я больше не могу. Веки такие тяжелые, я хочу закрыть глаза и больше никогда их не открывать.
- Слушай сюда, - отец снова тянет меня за волосы, - ты заканчиваешь это полугодие, берешь академический отпуск и возвращаешься в Лос-Анджелес. И не дай бог, сука, я узнаю, что ты продолжаешь видится с девчонкой Эванса и щенками Бенедетто, - вторая рука поднимает мой подбородок, - ты меня поняла?
Слабо киваю. Знаю, что должна ответить, но не могу. Отца это не устраивает, и новая пощечина возвращает меня в лежачее положение, даря новый стон боли от удара головой.
Темнота. Тишина. Нет эмоций. Я смотрю вперед и ничего не чувствую. Слез нет. Пустота. Безразличие. Я существую, и мне этого достаточно. Нет желаний и нет надежды. Я не шевелюсь, зачем? Есть ли в этом смысл? Я даже не хочу видеть Адама, точнее, не хочу, чтобы он видел меня. Мне стыдно перед ним. Я не смогла. Я виновата. Если бы он не поехал ко мне тогда, был бы жив. Все было бы иначе.
- Прости меня, - шепчу знакомой темноте.
Меня обливает водой, и я возвращаюсь в реальность. Отец ставит стакан на столик и теперь возвышается надо мной.
- Ты меня поняла?
- Да, - еле слышно выдавливаю я.
- Тогда до скорой встречи, - отец разворачивается на пятках и направляется к выходу, - и сделай так, чтобы меня не беспокоили, - выплюнув последние слова, до меня доносится хлопок двери.
Он имел в виду синяки, мне нужно их скрыть. Мое тело, кажется, горит и со страшной скоростью пульсирует, напоминая о том, что я все еще жива. Лежу на холодном кафеле и вставать пока не собираюсь. Зачем? Есть ли смысл? Нет. Его нет, я не вижу света, ни намека.
Не знаю, сколько прошло времени, но я осторожно поднимаюсь и направляюсь в душ. Опускаю голову, чтобы не смотреть в зеркало, и встаю под горячие струи воды. Морщусь от боли, втягивая воздух через зубы. Мне никогда не отмыться, боль и грязь срослись со мной уже очень давно. Оборачиваюсь в халат и иду в спальню, где медленно опускаюсь на постель, не накрываясь одеялом, чтобы меньше чувствовать свое покалеченное тело. Сглатываю и сквозь весь собравшийся в моем теле дискомфорт, беру телефон, натыкаясь на пропущенные звонки от Ханны. «Я возьму пару выходных, мне нужно все обдумать» - отправляю сообщение и откладываю мобильный.
Сдаюсь после пятой попытки заснуть и рукой стираю холодный пот. Снова стою с опущенной головой напротив зеркала в ванной, опираясь о раковину. Волосы создают хлипкий кокон, и я вижу лишь серый кафель под ногами. Спрашиваю сама себя о готовности и теряюсь: как можно быть готовой к подобному? Резко поднимаю голову и расфокусировано смотрю на свой силуэт.
- Хватит, - бью ладонями раковину, пытаясь привести себя в чувство.
Правый глаз немного заплыл, но это ничто по сравнению с моей сине-бордовой щекой и разбитой опухшей губой. Халат сползает по рукам, и я опускаю взгляд на свой живот, задерживая дыхание: несколько больших темно-фиолетовых пятен на нем и еще одно выше, на ребрах. Запускаю дрожащую руку в волосы и касаюсь большой раны, прикосновение к которой заставляет меня зашипеть. Опускаю голову и несколько раз киваю. Правильно.
Звонок телефона привлекает мое внимание, и я бросаю смиренный взгляд в отражение своих же глаз.
- Рания, посвяти меня пожалуйста, о чем таком тебе нужно подумать, что ты решила устроить себе выходные, - возмущенно тараторит подруга, - я звонила тебе всю ночь, и ты взяла трубку в пять утра? Рани, в чем дело?
- Ты, - прочищаю горло, указательным пальцем, рисуя неизвестное, на белоснежном покрытии подоконника, - ты же все знаешь. Мне тяжело переварить все, что я узнала.
- Что случилось?
Отрываю руку и сжимаю ее в кулак, пытаясь полностью контролировать свой голос:
- Я решила вернуться в Лос-Анджелес.
- Чего? Рани, скажи, что у тебя жар, иначе я решу, что тебя необходимо показать психиатру.
- Так будет лучше: во-первых, я не хочу злить родителей, во-вторых, не хочу нарваться на проблемы сама и тем более втянуть в них тебя, в-третьих, - запинаюсь и ненавижу себя за следующие слова, - Адама это не вернет, и я могу продолжить перечисление дальше.
- Я у твоего дома, открывай дверь, - отрезает она.
Замираю и осторожно кошусь на дверь:
- Ханна, я не дома.
- Где ты?
- Хм, кажется, у меня садится батарея, Хани, все хорошо, давай созвонимся позже, - тараторю и сбрасываю вызов.
Включаю первый попавшийся плейлист и опускаюсь в кресло. Музыка отвлекает меня от мыслей и утягивает в легкую дремоту. Отчего чувство гадкости разливается по моим венам? Ложь? А к кому конкретно, Рания Паркер? К лучшей подруге? А может быть ложь самой себе?
Звонок в дверь вырывает меня из прострации, заставляя, поежится. Прислушиваюсь и замираю, слыша требовательный голос подруги:
- Рания, если ты сейчас же не откроешь эту чертову дверь, я ее выломаю! Я знаю, что ты дома!
- Ты одна?
- Одна, открывай.
Щелчок и спустя мгновенье слышу аханье подруги. Не поднимая взгляда, бреду на кухню, принимая новую порцию грязи-жалости, не надо...
- Рани...
Ханна садится напротив меня, буравя взглядом, пока я рассматриваю белые ладони на своих коленях:
- Дай мне минуту.
Утреннее небо лишает смысла искусственный свет ламп, а прохлада тянется по полу, остужая теплую кожу ног, напоминая о том, что время пришло. Поджимаю губы и, наконец, решаюсь:
- Отец узнал, что я продолжила общаться с Шерил и Бенедетто, - шепчу, не поднимая головы, - я беру академический отпуск и возвращаюсь в Лос-Анджелес.
- Это сделал он? - с нескрываемой нотой ужаса, спрашивает Ханна.
Киваю. Никто никогда не видел моих синяков. Я с детства научилась их замазывать, скрывать, прятать. Научилась смеяться, когда больно и хочется плакать, когда плохо и хочется выть, когда страшно и хочется бежать. Никто никогда не догадывался, что мои всегда смеющиеся глаза, за закрытыми дверьми превращаются в два пустых колодца, где отражается исключительная, отборная боль. Истина в том, что за самой светлой и жизнерадостной маской, может скрываться непроглядная печаль и безудержная боль. Нет никакого секрета счастья. Его в принципе нет.
- Рани, мне жаль, - подруга садится на колени возле меня и обхватывает ладонями мои дрожащие руки.
- Нет, все правильно, - наконец встречаюсь с ее взглядом, - я ослушалась отца, знала, что он не одобрит мое общение с ними...
- Что ты такое говоришь? Рания, здесь нет ничего нормального, - серьезно смотря мне в глаза, шепчет она, - то есть, ты мечтала уехать из Лос-Анджелеса, не только потому, что хотела учиться в Нью-Йорке? Ты не хотела оставаться с родителями, - констатирует Ханна, - я знала, что у тебя плохие отношения с ними, но Рани... Я не думала, что все так...
Она отчаянно притягивает меня к себе и крепко обнимает, заставляя мое сердце вздрогнуть.
- Ты как себя чувствуешь?
- Мне страшно. Я не хочу возвращаться домой...
- Мы обязательно что-нибудь придумаем...
Ханна забирает кружку и укладывает меня в постель, опускаясь рядом. Я не одна. Монотонное дыхание дарит долю облегчения и помогает заснуть, на время проститься с чистотой разума, мыслями, реальностью.
Поднимаюсь и тру глаза, ища Ханну. Прислушиваюсь и осторожно бреду к двери в гостиную. Пальцами приоткрываю дверь, и в этот момент три пары глаз устремляются на меня. Не успеваю прочесть эмоции на их лицах, взгляд самовольно находит свое место в полу. Ханна, Николас и Даниэль Бенедетто стоят в моей гостиной. Сжимаю зубы и опускаю голову, сильнее запахивая халат:
- Черт, Ханна!
- Рани, прости, но это необходимо, - заявляет она, вызывая бурю раздражения, которое становится сложно сдерживать.
Возникшая пауза корежит мою голову, со скрипом касаясь затылка.
- Рания, мы можем поговорить? - голос Даниэля наполняет комнату, непреклонной строгостью, заставляя меня кивнуть.
Вхожу в кухню и останавливаюсь у кухонного островка. Слышу щелчок кухонной двери и чувствую его за своей спиной. Я и не думаю включать свет, теплота вечера и уже исчезающие лучи солнца умело скроют мои шрамы, оставляя лишь тонкие намеки на моем лице. Сердце пропускает удар, когда бархатистый голос касается моего слуха:
- Рания, прости меня.
В недоумении оборачиваюсь и натыкаюсь на голубые глаза. Они такие чистые и бескрайние, словно озера среди бесконечного горного массива. Они скрыты от всего мира и открыты лишь мне. Я хочу утонуть в этих водах, лишиться кислорода и никогда не сопротивляться этой, дарующей вечность, воде. Течение омыло бы мои ушибы, ласкало бы ссадины, даря надежду и долгожданный покой. Я нашла бы в них себя и в них же потеряла себя снова. Добровольно. Сейчас. На мгновенье.
- Это только моя вина, - шепчу, не отрывая взгляда от непостижимой для меня мечты.
Даниэль подходит ближе и странное, малознакомое тепло растекается по груди, пугая, но при этом не предвещая боли, нет, точно не ее. Его ладонь осторожно заправляет выпавшую прядь волос мне за ухо и я прикрываю глаза, когда он нежно, едва ощутимо, проводит ладонью по моей щеке:
- Что же ты несешь, - аромат лосьона цепляется за все возможные рецепторы, а едва уловимый шепот обжигает меня.
Большой палец касается моих губ, аккуратно спускаясь и приподнимая подбородок. Опасная близость становится невесомой, ее нет. И лишь легкое прикосновение заставляет взмыть бабочек в моем искалеченном животе. Мужской аромат окутывает, заставляя мои ладони лечь на сильную грудь Даниэля Бенедетто, чьи руки уверенно держат меня за талию, притягивая ближе. Неловко подаюсь вперед, в тепло, подаренное этой близостью, растворяясь в ощущении необходимости и защиты. Все отходит на второй план: нет боли - есть странный трепет, нет страха - есть надежда, нет прошлого - есть настоящее.
- Я не хочу, чтобы ты уезжала в Лос-Анджелес, - тихо, но серьезно шепчет мне в губы Даниэль, упираясь своим лбом в мой.
Сейчас, когда наши глаза находятся в сантиметрах друг от друга, я вижу в голубых глазах свои. Это так удивительно, так лично и так... просто...
- Оставь все, пойдем со мной, - слегка сжимая мою талию, продолжает он, - я помогу тебе.
- Не могу, - опускаю взгляд на свои ладони, по-прежнему лежащие на его груди, - я завишу от отца... Ты предлагаешь сменить его, на тебя. Но есть ли в этом смысл? Я учусь, чтобы избавиться от зависимости и уйти. Уйти самостоятельно.
- Я не причиню тебе боли, Рания, - сердце вздрагивает от произнесения им моего имени.
До боли закусываю губу, сдерживая слезы, застилающие глаза:
- Боли не будет, если не будет ошибок. Я вернусь домой, буду делать то, что от меня ждут и меня отпустят обратно, - слезинки скатываются по щекам, и я поджимаю губы, - я не умею жить иначе, Даниэль...
- Но это неправильно, - с горечью отвечает он, ладонями обхватывая мое лицо, - неправильно наказывать насилием, Рания. Неправильно жить по сценарию, извиняться, когда не хочешь, заниматься тем, чем не хочешь...
Качаю головой и отталкиваю его. Хорошо знакомый холод и родное одиночество встречают меня. В эту минуту, глядя в глаза возможному будущему, я отказываюсь от незнакомого мне никогда прежде тепла. Я выбираю прошлое. И отчего-то мне больно, как будто я потеряла еще один кусочек сердца, лишилась чего-то ценного, себя. Мне страшно узнать, увидеть, что бывает по-другому, бывает иначе, чем мне известно. Я добровольно возвращаюсь в клетку, испугавшись свободы и неизвестности. Обнимаю себя руками и подхожу к окну:
- Я не умею жить по-другому, - четко произношу, - когда-нибудь обязательно научусь, - слезы стекают по подбородку, заставляя всхлипнуть, - но не сейчас.