Глава 36
Это была не страсть, не соблазн. Это было унижение, акт устрашения. Для них она была просто товаром, перешедшим в категорию «несанкционированного компромата».
Через два часа, когда всё было кончено, и тело Сони ломило от боли и отвращения, её безжалостно выбросили на заднем дворе. Она только и успела собрать свои вещи и одеться. Между ног сильно болело, никогда не испытывала такого ранее.
Соня обняла себя руками от холода. Пальцы дрожали, она даже не могла достать телефон из сумки, чтобы позвонить Егору. Глаза болели от солёных слёз, которые скачивались по щекам и замерзали на холоде.
— ненавижу! Ненавижу! — выкрикнула Соня, на что осталось не так много сил.
— передай своему любовнику, — процедил один из них, бросая её смятый шарф к ногам. — мы забираем двадцать миллионов. Это ваш с ним долг за наш моральный ущерб. У вас срок до завтрашнего вечера. Не будет этих денег, можете попрощаться с вашей дочерью.
Эти слова окончательно добили Соню. Девушка пошатнулась на своих ногах и нервно сглотнула слюну.
— нет... Вы не посмеете... — прошептала девушка.
— да? Посмотри на себя. Уже посмели, — усмехнулся мужчина и захлопнул дверь.
Соня лежала на полу в тёмном переулке, пытаясь застегнуть разорванную молнию на пальто, с трудом заставляя себя подняться. Она была разбита, физически и морально. Она не могла плакать, эмоции были выжжены. Ей было всё равно, что будет дальше. Она не верила в то, что произошло несколько минут назад. Как они это сделали... с Соней, с той самой девушкой, которая всегда всем улыбалась. Всегда искала по жизни только хорошее. Всё делала ради дочери, ради их будущего. Но в один момент всё сломалось. Все мечты, надежды. Словно она потеряла смысл жизни.
Их было трое... трое... Трое, которые не пощадили хрупкую девушку. Которые позволили поступить с ней ужасно, грязно, непростительно.
Соня потянулась к своему телефону, на котором оставалось не так много заряда. Нашла номер Кораблина и позвонила. Он обещал всегда быть рядом несмотря ни на что. Соня надеялась на его поддержку. Сейчас она как никогда была необходима.
Егор сидел в своём кабинете, пытаясь работать, когда раздался звонок с неизвестного номера. Он инстинктивно почувствовал опасность.
— алло?
— Егор... это я. Они... они схватили меня, утащили к себе, я выпила что-то, мне нехорошо, — остановилась Соня на этом.
— ты плачешь? Соня? Ты где? — спросил он. — ты смогла выбраться от них?
— мне очень больно, — плакала девушка в трубку. — голова кружится.
— что там ещё было вообще? Пока помнишь.
— они втроем... они меня изнасиловали, — продолжала плакать.
— ты не сопротивлялась? — задал довольно странный вопрос Егор.
— сопротивлялась конечно, но они были сильнее.
— ты убежала? — спросил мужчина, на что получил положительный ответ. — почему такси не вызываешь?
— Егор, приедь ко мне, пожалуйста. Мне очень страшно и больно...
— Сонь, тебе нужно вызвать такси. Оно приедет быстрее. Первое ближайшее.
— Егор, — словно не слыша мужчину, продолжала Соня. — Пожалуйста. Мне очень важно...
— что они ещё говорили?
— тебе нужно отдать 20 миллионов. До завтрашнего вечера. За нашу жизнь и за жизнь Евы. Это огромная сумма, но другого выхода нет. Иначе они заберут у нас самое дорогое.
— сколько? Соня, ты точно ещё в своем уме или на тебя уже действуют вещества? За что?
— Егор, у тебя есть такие деньги. Но у нас попросту нет другого варианта. Они... они психи, — через боль в теле говорила Соня. — но об этом можно подумать попозже. Ты приедешь?
— я вызову тебе такси до больницы. Тебя нужно откачать.
— Егор... я понимаю, что в какие-то моменты ты меня ненавидишь, но это не тот случай, не тот день, не то время, чтобы вспоминать об этом. Просто довези до дома. Дальше я сама.
Положив трубку, Егор просидел минуту в абсолютной тишине. Его злила его слабость, его неспособность защитить тех, кого он держал рядом. Он не мог позволить, чтобы она пострадала из-за его глупого поступка.
Он знал, что, если он заплатит, он подтвердит свою уязвимость. Но если нет — Соня будет растоптана.
Дернувшись в кресле, он спустился к своей машине и через ночной город помчался к тому дому. Сколько бы гордости в нём не было, не мог, не мог оставить её.
Двадцать миллионов. Егор перевёл их, даже не моргнув. Вернее, моргнув — от досады. От бессилия. От осознания, что эти люди, с их тёмными делами, теперь навсегда будут знать его имя, его счёт, его слабое место. Но больше всего — от яростного, жгучего унижения. Его, Егора Кораблина, поставили на счётчик. Заплатить пришлось не за неё. Он платил за свою ошибку, за свою глупость, за ту дверь в тот мир, в которую он однажды вошёл, думая, что контролирует всё. И эта цена была выжжена у него в душе цифрами с шестью нулями. Но когда он подписывал поручение, перед глазами стояло не лицо главаря той компании, а лицо дочери. Тихий, невысказанный укор: «Папа, а где мама?». Он купил их общую тишину. Тишину, в которой теперь тонула Соня.
А Соня тонула. Не в воде, а в странной, ватной субстанции, которая отделяла её от мира. Врачи откачали яд из крови, но не из памяти. Память была киноплёнкой с вырванными кадрами: вспышка боли, чужие руки, запах пота и дорогого парфюма, его голос в трубке, полный холодной ярости, а потом — белое. Белое бессилие, когда она не могла пошевелить пальцем, а её тело... её тело больше не принадлежало ей. Оно стало местом преступления, которое продолжалось и после того, как всё кончилось.
Егор спас её, но его присутствие, его взгляд, полный какой-то новой, невыносимой жалости и вины, было таким же чужим. Поэтому она сказала ему: «Не приходи. Не звони. Дай мне просто знать, что с Евой всё хорошо». И он, к её удивлению, подчинился.
Новая работа стала её спасением. Она вставала, надевала строгий пиджак, красивый шёлковый топ, который не раздражал кожу, и шла в офис, где пахло кофе и бумагой. Она составляла договоры, писала письма, вела протоколы. Здесь были правила. Чёткие, ясные, предсказуемые. Здесь нельзя было сделать больно просто потому, что ты сильнее. Здесь её мозг, её знания имели ценность.
А потом наступал вечер. Пустая квартира. Тишина. И телесная память, которая просыпалась в темноте. Тогда она брала телефон и записывалась к Светлане, тому самому психологу.
Всё тот же кабинет. Соня сидит в том же кресле, но теперь одна, сжимая в руках бумажный стаканчик с холодным чаем.
— я не знаю, с чего начать, — говорит она голосом, который кажется ей чужим, осипшим от внутреннего молчания.
— можно с того, что чувствуете сейчас, здесь, — мягко говорит Светлана.
— я чувствую... пустоту. И грязь. Одновременно. Как будто меня вывернули наизнанку, испачкали, а потом вымыли стерильным раствором.
— ваше тело помнит то, что случилось?
— оно... знает. Оно ведёт себя как предатель. Любое прикосновение, даже случайное в метро... это паника. Это отключка. Я смотрю на мужчин на работе и думаю: а он мог бы так? А этот? Я вижу в каждом потенциального... — она заглатывает воздух, не в силах выговорить слово.
— Насильника.
— Да.
Она плачет. Без звука, слёзы просто текут по лицу, как дождь по стеклу.
— Егор заступился, спас, хотя после нашего визита к вам в первый раз мы поссорились. Я должна быть благодарна. Я благодарна. Но я не могу видеть его. Даже разговаривать нормально не могу. Ему приходится быть с дочерью больше, чем мне. Ещё я скучаю по Еве, но понимаю, что пока не могу быть с ней. У меня нет сил на себя, что уж тут говорить о ребёнке. А если... если это навсегда?
— сейчас рано об этом думать.
Соня смотрит в окно, где медленно гаснет зимний день.
— скоро Новый год... — тихо сказала она, прикусывая нижнюю губу. — я хочу забыть.
— мы будем с вами работать.
Она вышла из кабинета. На улице падал снег, мягкий и беззвучный. Она чувствовала облегчение. Впервые за долгое время она почувствовала направление. Тонкую, как паутинка, нить перед собой.