Глава 20
Телефон Сана завибрировал на столе, как раненое насекомое. Феликс смотрел на него, не двигаясь. Прошло три дня. Три дня пустоты, прерываемой только навязчивыми заботами Сана и гулом города за окном. Он был оболочкой. Всё, что было внутри — боль, гнев, страх — словно вытекло в ту ночь на мосту, оставив после себя лишь холодный пепел.
Он машинально взял телефон. Сообщение было от неизвестного номера. Но он узнал его. Это был номер Хёнджина. Тот самый, что он удалил в порыве отчаяния, но который отпечатался в памяти навсегда.
Три слова. Коротких, как предсмертный хрип.
«Прости меня. Живи.»
Воздух застрял в лёгких. Он сидел, сжимая телефон в побелевших пальцах, и смотрел на эти слова, пока они не поплыли перед глазами. Это не было мольбой о возвращении. Это не было оправданием. Это было... прощанием. Разрешением уйти. Освобождением.
И в этот момент холодный пепел внутри него вспыхнул ослепительным, болезненным светом.
Он вскочил с дивана, сношая на пути кружку с остатками чая.
—Мне нужно идти, — выдохнул он, обращаясь к удивлённому Сану.
— Куда? К нему? Ты с ума сошёл! — Сан встал, пытаясь преградить ему путь. — Это ловушка! Манипуляция!
— Нет, — Феликс посмотрел на него, и в его глазах впервые за эти дни появилась неистовая, живая решимость. — Это капитуляция.
Он оттолкнул Сана, выскочил из квартиры и помчался по лестнице, не дожидаясь лифта. Он бежал по улице, ловя такси, его сердце колотилось где-то в горле. Он не думал. Он чувствовал. Жгучую, всепоглощающую необходимость быть там. Сейчас.
---
Хёнджин лежал на полу в гостиной, раскинувшись на спине, и смотрел в потолок. Синяки на лице и теле ныли тупой, однообразной болью. Пустая бутылка из-под виски валялась рядом. Сообщение было отправлено. Телефон выключен. Мосты сожжены.
Он не ожидал ответа. Он не надеялся ни на что. Он просто... отпустил. Впервые в жизни. И это чувство было похоже на смерть.
Внезапно в квартире раздался звук. Не звонок. Нет. Скорый, нервный стук в дверь. Настойчивый, отчаянный.
Хёнджин не двигался. Это мог быть кто угодно. Банчан. Уборщица. Чёрт с ним, Уэн.
Стук повторился. Сильнее. И потом голос. Сдавленный, хриплый, но тот самый.
— Хёнджин! Открой! Я знаю, что ты там!
Он замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной силой. Это не мог быть он. Не после тех слов. Не после этого сообщения.
Он медленно поднялся, его тело протестовало против каждого движения. Он подошёл к двери и, не глядя в глазок, повернул замок.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Феликс. Он был без куртки, в одном свитере, его волосы были растрёпаны ветром, а лицо — бледным, с лихорадочным румянцем на щеках. Он тяжело дышал, словно бежал всё это время.
Они смотрели друг на друга через порог. Секунда. Две. Вечность.
— Ты... — начал Хёнджин, но голос его предательски дрогнул.
— «Живи»? — перебил его Феликс, и его глаза блестели от невыплаканных слёз и ярости. — Это всё? Ты вышвырнул меня, а потом послал смс с напутствием? Ты думаешь, это всё решает?
— Я... я думал, это будет лучше, — тихо сказал Хёнджин, не в силах оторвать от него взгляд.
— Для кого? — голос Феликса сорвался на крик. Он шагнул вперёд, через порог, захлопнув дверь за спиной. — Для тебя? Чтобы ты мог спокойно гнить здесь в одиночестве со своей виной? Или для меня? Чтобы я «жил» с мыслью, что снова оказался недостаточно сильным, чтобы остаться? Что снова кого-то потерял?
— Ты не потерял меня, — Хёнджин отступил на шаг, чувствуhow головокружение. — Я... я яд. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь.
— Тогда разрушай! — Феликс подошёл вплотную, его кулаки сжались. — Но делай это глядя мне в глаза! Не прячься за благородные жесты и смс! Ты испугался? Испугался, что я уйду? Так я ушёл! И что? Стало легче?
Хёнджин молчал. Его дыхание стало частым. Все его барьеры, все стены были разрушены этой raw, нефильтрованной яростью.
— Нет, — наконец выдохнул он, и это было похоже на стон. — Стало невыносимо.
Слёзы, наконец, потекли по лицу Феликса. Не тихие, а гневные, горькие.
—Я ненавижу тебя. Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня чувствовать это. За то, что ты показал мне, что можно не быть одним, а потом просто... оттолкнул.
— Я пытался защитить тебя, — прошептал Хёнджин, его собственые глаза наполнились влагой. — От себя.
— Я не просил защиты! Я просил... — Феликс замолка, ища слова. — Я просил правды. Даже если она уродлива. Даже если она ранит. Нашу общую правду.
Он посмотрел на синяки на лице Хёнджина, на его сломленную позу.
—Мы оба монстры, Хёнджин. И мы оба в боли. Мы можем либо растерзать друг друга, либо... — он сделал шаг вперёд, и теперь между ними не было расстояния. — Либо признать, что мы — единственные, кто может вынести эту боль друг в друге.
Хёнджин смотрел на него, и в его груди что-то перевернулось. Весь его цинизм, весь его страх рассыпались в прах перед этой простой, ужасающей истиной.
Он медленно, будто боясь спугнуть, поднял руку и коснулся щеки Феликса. Кожа была холодной от ветра и мокрой от слёз.
— Я испугался, — признался он, и в этом признании не было слабости. Была освобождающая правда. — Я испугался, что стану для тебы тем же, кем стал для него. Что моя боль убьёт тебя.
— Твоя боль — это часть тебя, — Феликс накрыл его руку своей. — А ты — часть меня. Мы уже не можем быть по отдельности. Слишком поздно.
Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. На этот раз в этом жесте не было страсти. Было что-то большее. Признание. Примирение. Капитуляция перед неизбежностью их связи.
— Останься, — прошептал Хёнджин, и это была не просьба, а констатация единственно возможного исхода.
— Я уже никуда не денусь, — ответил Феликс, закрывая глаза. — Мы закопали себя здесь. Вместе.
Они стояли так в прихожей, среди битого стекла от рамки и призраков прошлого, и впервые за долгое время дышали в унисон. Боль никуда не ушла. Страх никуда не делся. Но теперь они смотрели на них не как на врагов, а как на общий ландшафт своей странной, уродливой, но единственно возможной любви. Они выбрали падение. И теперь им предстояло падать вместе. До самого дна.