Глава 18
Город встретил его оглушающим рёвом. Свет фар, визг тормозов, размытые пятна лиц прохожих — всё это слилось в один сплошной, враждебный поток. Феликс шёл, не видя дороги, его тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Слова, выкрикнутые в ярости, жгли изнутри, как раскалённые угли. «Тюрьма». «Надзиратель». «Использовал».
Он почти бежал, но куда? Не домой. Не в пустую квартиру с призраками. Не к Сынмину. Никогда больше к Сынмину. Его ноги сами понесли его к старому, заброшенному мосту на окраине города. Тому самому, где они с Ни-Ки когда-то запускали в небо бумажных змеев. Место, где когда-то было счастье, стало монументом его вины.
Ветер на мосту был пронзительным, холодным. Он схватился за обледеневшие перила, его пальцы онемели почти мгновенно. Внизу бушевала чёрная, холодная вода. Она звала. Тихим, настойчивым шёпотом. Она обещала конец. Вечную тишину. Отсутствие боли.
«Ты тянешь его на дно». Слова У, как ядовитые споры, проросли в его сознании. Может, это и есть единственный выход? Перестать быть якорем? Освободить Хёнджина от себя? От своего бремени?
Он перегнулся через перила, глядя в тёмную пучину. Его дыхание превратилось в пар, сливающийся с туманом, поднимающимся от воды. Это было бы так просто. Один шаг. И всё закончится.
Но вместо ожидаемого облегчения, его охватил животный, всепоглощающий ужас. Не смерти. А того, что будет после. Что он оставит Хёнджина одного. С его призраками. С его виной. С мыслью, что он снова не уберёг. Снова не смог.
Он отшатнулся от края, споткнулся и упал на мокрый асфальт. Рыдания, наконец, вырвались наружу — грубые, надрывные, душащие. Он плакал не только из-за ссоры. Он плакал из-за Ни-Ки. Из-за Сынмина. Из-за своей сломленности. Из-за Хёнджина, который оказался не спасителем, а таким же потерянным человеком.
Он плакал, пока не иссякли силы, и лежал на холодном бетоне, чувствуя, как леденящий холод проникает сквозь одежду, приглушая огонь внутри.
---
Хёнджин стоял посреди гостиной, и тишина в квартире давила на уши, как вата. Он слышал собственное сердцебиение — гулкое, неровное. На полу лежала разбитая рамка от той самой фотографии. Стекло треснуло прямо по их с Феликсом лицам.
Он подошёл к бару, налил виски. Рука дрожала, и он расплескал золотистую жидкость на столешницу. Он сделал глоток, но не чувствовал ни вкуса, ни жжения. Внутри была только пустота. Та самая, знакомая, которую он годами пытался заполнить работой, сигаретами, искусством. И которая на несколько коротких недель отступила, уступив место чему-то другому. Чему-то живому. И теперь, когда это живое ушло, выхваченное его же руками, пустота вернулась с утроенной силой.
Он посмотрел на свои руки. Голые. Без перчаток. Они всё ещё помнили тепло кожи Феликса. Его дрожь. Его вес, когда тот засыпал, прижавшись к нему.
«Я — тюрьма».
Может, так оно и есть? Его любовь, его забота — это просто другая форма заключения? Более изощрённая? Он хотел спасти Феликса, а вместо этого приковал его к себе, как к больному месту.
Он схватил свой блокнот для эскизов, разбросал карандаши. Он пытался рисовать, выплеснуть эту агонию на бумагу, но из-под его руки выходили только кривые, уродливые линии, клубки чёрного цвета, поглощающие всё.
Он швырнул блокнот через всю комнату.
Внезапно его телефон завибрировал. Один раз. Сигнал сообщения. Сердце ёкнуло с иррациональной надеждой. Он схватил аппарат.
Сообщение было от Сана.
«Феликс у меня. Он в порядке. Не приходи».
Коротко. Жёстко. Как пощёчина.
«Не приходи».
Значит, Феликс пошёл к нему. К тому, кто предупреждал его. Кто видел в Хёнджине монстра. И Феликс выбрал его.
Хёнджин медленно опустился на пол, прислонившись спиной к дивану. Холод паркета просачивался сквозь ткань брюк. Он сидел в темноте, и пустота внутри начала обретать форму. Форму страха. Не абстрактного страха одиночества, а конкретного, мучительного страха потери.
Он боялся, что Феликс не вернётся. Что его слова, его отстранённость, его попытка оттолкнуть ради «спасения» сработали слишком хорошо. Он боялся, что тот шанс на что-то настоящее, что они едва успели ухватить, ускользнул навсегда.
Он провёл руками по лицу, и его пальцы наткнулись на влажность на щеках. Он плакал. Тихо, беззвучно, как когда-то в кабинете после смерти Сонхона. Но тогда слёзы были остывшими, отчаянными. Сейчас они были горячими и горькими. В них была ярость на себя. На свою трусость. На свою неспособность удержать то, что имело значение.
Он посмотрел на дверь, которую захлопнул за Феликсом. Этот щелчок замка отозвался в нём теперь оглушительным грохотом. Он оттолкнул его. Своими словами. Своим страхом. Своим прошлым.
И теперь он сидел один в своей безупречно чистой, безжизненной квартире, и страх потери разъедал его изнутри, оказавшись гораздо более невыносимым, чем любая вина. Потому что вину можно было нести. А эту внезапно открывшуюся пропасть в собственной душе — нет.