Терапия света

Влажность прохладного утра не принесла облегчения. Воздух в парке был тяжёлым, насыщенным запахом мокрой земли и прелых листьев. Феликс шёл, засунув руки в карманы куртки, пытаясь загнать обратно остатки вчерашней паники, впихнуть их в тот тёмный ящик в душе, из которого они вырвались. Рука всё ещё помнила твёрдое, якорное пожатие Хёнджина. Это воспоминание было единственным тёплым местом в его промозглом внутреннем мире.

Он заказал кофе в киоске на окраине парка. Горячий картонный стаканчик обжигал пальцы. Он присел на скамейку, смотря, как голуби дерутся за крошки хлеба. Рутина. Попытка вернуть себе ощущение нормальности, которое ускользало с каждым днём, проведённым рядом с Хёнджином. Эта связь была наркотиком — давала временное забвение, но абстиненция была ужасной.

Внезапно его взгляд зацепился за фигуру на другой стороне аллеи. Высокий, поджарый мужчина в потрёпанной кожаной куртке, с дорогой камерой на шее. Он стоял спиной, снимая что-то вдалеке, но поворот головы, линия плеч — всё это было до боли знакомо.

Феликс замер, стаканчик выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на землю, облив его ботинки тёмной жидкостью. Он не заметил этого.

Сынмин.

Время замедлилось. Звуки парка — смех детей, лай собаки, шум машин — отступили, превратившись в глухой гул. Феликс видел только его. Сынмин обернулся, как будто почувствовал на себе его взгляд. Их глаза встретились через расстояние.

На лице Сынмина не было удивления. Была холодная, отстранённая наблюдательность, которую Феликс помнил слишком хорошо. Та же, что была в тот день, когда они расстались. «Ты слишком много требуешь, Феликс. Я не могу постоянно быть твоим спасательным кругом».

Сынмин медленно, не спеша, перекинул камеру через плечо и направился к нему. Его походка была лёгкой, уверенной. Всегда уверенной.

— Феликс, — его голос был ровным, без эмоций. — Долго не виделись.

Феликс не мог пошевелиться. Он чувствовал, как по спине бегут мурашки. Предательское тело вспоминало всё: прикосновение этих рук, вкус его губ, а потом — ледяную пустоту, которая пришла на смену.

— Сынмин, — имя с трудом вырвалось из его пересохшего горла.

— Я слышал, ты вернулся в город, — Сынмин остановился в метре от него, его взгляд скользнул по Феликсу, оценивающе, как будто рассматривая старую вещь. — Выглядишь... как обычно.

Эти слова были ударом. «Как обычно». Значит, всё тот же жалкий, сломленный. Ничего не изменилось.

— Что... что ты здесь делаешь? — выдавил Феликс.

— Работаю. Снимаю серию о городских парках. Призраки прошлого в местах отдыха, — его губы тронула лёгкая, кривая улыбка. — Или что-то в этом роде. А ты? Живёшь поблизости?

Феликс молчал. Он не хотел ничего ему рассказывать. Не хотел, чтобы этот человек знал что-либо о его жизни. О Хёнджине.

— Я... просто гуляю.

Сынмин кивнул, его взгляд упал на разлитый кофе.
—Похоже, не очень удачно. У тебя всегда были проблемы с концентрацией.

Ещё один укол. Феликс сглотнул, чувствуя, как старые раны воспаляются с новой силой. Этот человек знал все его болевые точки и нажимал на них с хирургической точностью.

— Послушай, — Сынмин сделал шаг ближе, и Феликс инстинктивно отпрянул. Это не укрылось от внимательного взгляда фотографа. — Мне жаль, как всё тогда вышло. Но ты и сам понимал, что мы зашли в тупик. Ты был... невыносим. Эти постоянные панические атаки, ночные кошмары. Я не мог это вынести.

Каждое слово было как нож. Феликс чувствовал, как сжимается желудок, а в висках начинает стучать. Нет. Только не сейчас. Только не перед ним.

— Я... мне нужно идти, — повернулся, чтобы уйти, но Сынмин мягко, но настойчиво взял его за локоть.

— Подожди. Я хочу тебе кое-что показать.

Он достал из внутреннего кармана куртки небольшой конверт из плотной бумаги и протянул его Феликсу.
—Найденное. Разбирал старые архивы. Думаю, это должно быть у тебя.

Феликс смотрел на конверт, как на гремучую змею. Его рука дрожала, когда он взял его. Он разорвал край. Внутри лежала фотография. Чёрно-белая, зернистая.

На ней были они с Ни-Ки. Снято со спины. Они стояли на краю обрыва, у старого маяка, в той самой роковой поездке. Ветер развевал их волосы. Ни-Ки обернулся, его лицо было размыто в движении, но видна была улыбка. Широкая, беззаботная. А сам Феликс стоял к камере спиной, его поза была напряжённой, будто он собирался что-то сказать или сделать.

Это был последний день. Последний час.

Феликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Звон в ушах вернулся с удвоенной силой. Он смотрел на улыбку брата, на свой собственный застывший силуэт, и вина накатила такой мучительной волной, что у него перехватило дыхание.

— Я... я не знал, что ты её сделал, — прошептал он, его голос был чужим.

— Я сделал много снимков в тот день, — тихо сказал Сынмин. Его голос потерял отстранённость, в нём появились ноты чего-то сложного. Сожаления? Любопытства? — Ты никогда не спрашивал. Ты просто закрылся. От всех. И от меня в том числе.

Феликс не слушал. Он смотрел на фотографию, и перед глазами у него проплывали другие кадры. Крики. Сирена. Белое покрывало на земле.

— Мне пора, — он резко вырвал руку из лёгкой хватки Сынмина и, сжимая в потных пальцах фотографию, почти побежал прочь, не разбирая дороги, оставив на скамейке разлитый кофе и призрака своего прошлого.

Сынмин не стал его останавливать. Он просто поднял свою камеру и щёлкнул затвором, снимая удаляющуюся, согбенную фигуру Феликса. Новый призрак для его коллекции. На его лице не было ни злорадства, ни печали. Лишь холодный интерес профессионального наблюдателя, который снова поймал в кадр чью-то чужую драму.

А Феликс бежал, чувствуя, как по его щекам текут горячие, солёные слёзы. Он бежал от призрака прошлого, но он знал, что носит его внутри себя. И встреча с Сынмином лишь вскрыла старую рану, которая теперь кровоточила, угрожая затопить собой то хрупкое убежище, которое он начал строить с Хёнджином.