Терапия света

Хёнджин услышал звук ключа в замке — нервный, неуверенный, с осечкой. Он отложил кисть и вышел из мастерской в гостиную. Дверь открылась, и на пороге стоял Феликс. Он был бледен, как мел, его одежда была в беспорядке, а в глазах стояла такая бездонная пустота, что у Хёнджина сжалось сердце.

— Что случилось? — его голос прозвучал резче, чем он планировал.

Феликс не ответил. Он молча прошёл в гостиную, его тело излучало такое напряжение, что казалось, вот-вот разорвётся. Он остановился посреди комнаты и повернулся к Хёнджину.

— Он нашёл меня, — прошептал он. — Сынмин.

Имя прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Хёнджин знал о нём. Из тех немногих обрывочных признаний, что успел вырвать у Феликса. Бывший. Фотограф. Тот, кто ушёл, потому что не выдержал его «невыносимости».

— Что он сказал? — Хёнджин подошёл ближе, но не прикасался, чувствуя исходящую от Феликса ауру боли.

— Ничего. Всё. — Феликс горько усмехнулся. — Он дал мне это.

Он протянул смятую фотографию. Хёнджин взял её. Чёрно-белый снимок. Два мальчика на краю обрыва. Один — с беззаботной улыбкой. Другой — с напряжённой спиной. Последний момент перед пропастью.

Хёнджин посмотрел на Феликса. Он видел не того парня, который был здесь утром, а того самого мальчика со снимка — застывшего в предчувствии катастрофы.

— Он снова там, — голос Феликса дрожал. — Я чувствую его. Каждый раз, когда я закрываю глаза. Он смотрит на меня. И я снова не могу его спасти. Я снова ничего не делаю.

Это был не просто приступ паники. Это был рецидив самой болезни, спровоцированный ядовитым воспоминанием, которое вручил ему человек, знавший, куда бить.

— Ты здесь, — твёрдо сказал Хёнджин. — Ты здесь, со мной. Это прошлое.

— Прошлое? — Феликс резко обернулся, и в его глазах вспыхнули осколки стекла. — Какое прошлое? Оно здесь! Оно внутри меня! Оно съедает меня изнутри, а ты говоришь о прошлом!

Он схватился за голову, его пальцы впились в волосы.
—Я не могу так больше. Я не могу дышать. Он везде. В отражениях. В тенях. В моих снах. А теперь и наяву.

Хёнджин видел, как он снова начинает терять почву под ногами. Приступ паники был близок. Но на этот раз это было не просто тревожное расстройство. Это было столкновение с призраком, который стал реальнее самой реальности.

Он действовал инстинктивно. Не как психолог. Не как любовник. Как сообщник по несчастью.

Он подошёл вплотную и, не дав Феликсу отреагировать, схватил его за плечи. Жёстко. Почти грубо.
—Смотри на меня, — приказал он, и его голос был низким и властным. — Только на меня.

Феликс попытался вырваться, но хватка была стальной.
—Нет...
—Смотри на меня! — повторил Хёнджин, заставляя того поднять голову. — Ты здесь. Со мной. Я — твоя реальность. Здесь и сейчас. Всё остальное — тень.

Их взгляды встретились. Дыхание Феликса было частым и прерывистым. В его глазах плескался животный страх.
—Я не могу...
—Можешь. Потому что я не отпущу тебя.

Хёнджин притянул его к себе, обняв так сильно, что кости затрещали. Это был не нежный жест утешения. Это была попытка физически привязать его к реальности, к своему собственному телу, к настоящему моменту.

Феликс сначала сопротивлялся, его тело было напряжённым, готовым к бегству. Но потом он обмяк, его дрожь передалась Хёнджину. Он уткнулся лицом в его шею, и тихие, беззвучные рыдания потрясли его.

— Он сказал... что я невыносим, — выдохнул он, его слова были обжигающими на коже Хёнджина. — Что я сломлен. И он был прав.

— Он был трусом, — резко сказал Хёнджин, его губы почти касались уха Феликса. — Он испугался твоей боли, потому что не знал, что с ней делать. Я — не он.

Он отстранился, чтобы посмотреть ему в глаза.
—Ты не невыносим. Ты — реальность, с которой я предпочитаю иметь дело. Ты — живой. А живые — ранят и кровоточат.

Он провёл большим пальцем по его мокрой щеке, стирая слёзы. Жест был грубым, но намерение — бесконечно бережным.
—Твоя боль — часть тебя. И она теперь часть меня. Понял?

Феликс смотрел на него, и в его глазах, сквозь пелену слёз, пробивалось что-то новое. Не понимание. Не облегчение. Но признание. Признание того, что этот человек перед ним не боится его демонов. Он принимает их как данность.

Он медленно кивнул.

Хёнджин отпустил его, но не отошёл. Он взял ту самую фотографию, лежавшую на полу.
—Этот момент уже не изменить. Но ты не обязан вечно жить в нём.

Он подошёл к мольберту, где стояла его новая, незаконченная работа. Она была полна тёмно-синих и фиолетовых тонов, но в центре пробивался луч холодного, лунного света. Он взял фотографию и прикрепил её к краю холста.

— Вот твоё прошлое, — он указал на снимок. — А вот твоё настоящее. — Он указал на холст, на себя, на всю эту комнату. — Ты выбираешь, куда смотреть.

Феликс смотрел то на фотографию, то на картину. Два призрака. Один — мёртвый и застывший. Другой — живой, болезненный, но полный возможности.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Он подошёл к мольберту и медленно, очень медленно, оторвал фотографию от холста. Он не порвал её. Он просто положил её на стол лицом вниз.

— Я не хочу на него больше смотреть, — тихо сказал он.

— Тогда не смотри, — Хёнджин стоял рядом, его плечо почти касалось плеча Феликса. — Смотри на меня.

Феликс повернул голову. Их взгляды встретились. Боль, страх, вина — всё ещё были там. Но теперь между ними была нить. Тонкая, как паутина, но неразрывная. Она связывала их воедино, два одиноких призрака, нашедших друг в друге не спасение, а отражение.

Хёнджин поднял руку и прикоснулся к его губам кончиками пальцев.
—Я здесь, — повторил он. — И я никуда не уйду.

И впервые за этот вечер Феликс поверил ему. Не потому что это было правдой. А потому что это была единственная правда, которая у него осталась.