Часть 25
Она лежала в тьме, в полной тьме,
Размышляя о поступках — друзей, не людей,
Рыдая в подушку, не знала, куда
Спрятать от мира себя и беду.
Сквозь шорохи ночи — ни слова в ответ,
Лишь сердце стучит, как забытый обет.
Но даже во мраке сквозит тишина —
Надежда жива, хоть и прячется в снах.
Неужели после смерти ничего нет?
Суд Божий. Ангелы поют.
А может — только тьма.
Без звука. Без тепла.
Ты один.
Ты — ничто.
Ты — забытая мысль в чьей-то голове.
Эти строчки били по её разуму, как колокол по гробовой тишине. Они не стихали — становились только громче, грубее, будто кто-то внутри неё снова и снова вбивал гвоздь в душу.
Изабелла сидела, неподвижная, на диване. Комната была пуста и холодна, как морг. Даже воздух казался чужим.
Она не плакала — слёзы высохли. Осталась только бездна внутри. Бездна, в которую она падала с каждым вдохом.
Flashback.
Её шаги эхом отдавались в коридоре после разговора с тренером.
«Почему ты это сделала?» — он кричал, но в его голосе не было гнева. Только разочарование. И презрение.
Ты знала. Ты знала.
А она не знала. Она правда не знала. Это было... невозможно.
Когда дверь захлопнулась за её спиной, мир стал другим. Воздух стал плотным, как бетон. Она пыталась дышать — не получалось. Всё внутри кричало.
Изабелла побежала. Без цели, без мысли. Как будто могла убежать от боли. От лжи. От самого факта, что её обвинили в том, чего она не делала.
Её телефон завибрировал.
Алехандро.
Она посмотрела на экран. И — отвернулась. Не могла. Не сейчас. Не после такого.
Тем временем...
Алехандро рвался сквозь вечернюю темноту к зданию штаба. Он чувствовал — что-то случилось. И был прав.
Тренер посмотрел на него с каким-то странным сочувствием.
— Присядь...
— Где она?
— Алехандро... У нас... ситуация. Она провалила допинг-тест.
Тишина. Мир замер.
— Это ошибка, — выдохнул он.
— Возможно. Но пока — факт. И она... сломана. Понимаешь? Она может не выдержать.
Алехандро уже не слышал. Он сорвался с места.
End of Flashback.
Темнота в квартире была почти физической. В каждом углу будто пряталось нечто, чего она не хотела видеть. Стены давили. Воздух стоял.
Изабелла сидела, сжавшись в комок. Ни звука. Ни мысли. Лишь один вопрос:
Зачем жить, если всё, что ты строила, разрушено в один день?
И тут — стук. Резкий, чужой.
Она не пошевелилась.
Стук повторился.
И снова.
— Изабелла? — знакомый голос. Его голос.
Она встала, будто во сне. Открыла дверь — и просто стояла, не чувствуя ног.
Алехандро вошёл. Его лицо — тревога, отчаяние, злость и страх в одном.
Но она не чувствовала ничего. Только гул в ушах.
Он подошёл ближе.
— Куколка...
И вдруг — её тело дёрнулось. Вся дрожала. И рухнула в его объятия.
Как сломанная кукла.Его кукла.Его куколка
— Я не делала этого... я клянусь... — голос был хриплый, словно вырванный изнутри. — Я не виновата... я не знаю, откуда это...
Он держал её. Сильно.
— Я с тобой. Я здесь.
— Всё кончено, — шептала она. — Всё, Але. Они не верят. Даже я... я себе уже не верю.
— Нет. Нет, ты не одна. Мы пройдём через это. Я не отпущу. Слышишь?
Она зарыдала. Но это не были слёзы облегчения. Это был крик души, который никто не мог услышать. Даже он.
— Не отпускай меня... пожалуйста... если ты уйдёшь — я исчезну.
Алехандро закрыл глаза. Он знал: в эту секунду не имеет значения правда или ложь. Главное — не дать ей упасть.
***
Изабелла стояла в дверях, словно её душу выжгли. Не человек — пустота. Смотрела в никуда, будто всё в ней умерло.
Алехандро понял: она дошла до предела. Её больше нет. Осталась оболочка.
— Куколка... — его голос треснул, как лёд под ногами. Он шагнул к ней, будто боялся, что любое движение — и она исчезнет. — Посмотри на меня...
Но она не смотрела. И вдруг — пошатнулась, будто ноги её больше не держали. Он едва успел подхватить.
И она обрушилась в него. Без силы. Без воли. Как тело без жизни.
— Я... — срывающийся шёпот. — Я не делала ничего, Але...
Она всхлипнула — резко, как будто её ударили изнутри.
— Я не виновата... я... не понимаю, за что...
Слёзы не текли — они вырывались, как судороги. Как будто её душа рвала кожу изнутри.
— Они сказали... всё кончено... я — никто... — она сжалась, дрожала, судорожно хватая его за одежду. — Моя жизнь... мой смысл... всё умерло, Алехандро. Просто умерло.
Он держал её крепко, но чувствовал, как она ускользает.
И страшно стало не за то, что она плачет. А за то, что в ней больше нет желания жить.
— Нет... нет, не говори так... — прошептал он, чувствуя, как внутри начинает кричать. — Пожалуйста, Изабелла...
Она подняла голову — и он увидел там пустоту.
Бездну. Не боль. Не слёзы. Пустоту, в которой уже не осталось ни страха, ни надежды. Только тихое "конец".
— Я не хочу жить, если это правда... — едва слышно. И в этой фразе было не "драматично". Не "эмоционально".
Это был тихий, смертельный приговор. Без вызова. Просто усталость.
Алехандро резко вцепился в её лицо, заставляя смотреть на него.
— Нет. Нет, чёрт возьми, нет! — его голос сорвался. Глаза в панике. Пальцы дрожат. — Ты не имеешь права так говорить! Ты не одна, слышишь? Ты не можешь мне вот так просто... вот так взять и исчезнуть!
Он быстро-быстро вытирал её слёзы, как будто если успеет — успеет спасти.
— Я не позволю. Я не позволю тебе умереть. Ты слышишь меня?! — почти крик. — Я разорву этот грёбаный мир, если надо, но я не отдам тебя ему!
Она дрожала в его руках, ломаясь дальше, ещё сильнее, ещё глубже.
— Мне больно... — прошептала она. — Ты не понимаешь... Мне больно не потому, что меня сломали... А потому, что я сама уже не верю, что в этом что-то осталось. Ни надежды... ни будущего... ни меня.
Её глаза стеклянные, губы порваны от дрожи. А он — весь в слезах, уже не стесняясь.
Он вжимает её в себя, как будто одной рукой держит её, а второй — всю её боль.
— Я умоляю тебя... пожалуйста... — его голос срывается, хрипнет. — Останься. Просто останься. Ради меня. Ради себя. Ради нас.
Ты моя жизнь, Изабелла...
Если ты уйдёшь — я умру вместе с тобой. Я клянусь.
Она не отвечает. Только слёзы — уже беззвучные. Уже не живые.
И он держит её. Словно уговаривая её сердце не останавливаться.
Словно молитву повторяет:
— Не умирай. Не исчезай. Не оставляй меня...
***
Тишина. Только их дыхание.
Изабелла больше не плакала. Она лежала у него на груди, укрывшись пледом, будто пряталась от всего, что обрушилось. Алехандро нашёл её такой — в полном одиночестве, в слезах, разбитую, когда вошёл в квартиру и увидел, что она даже не реагирует на звонки. Просто сел рядом и обнял. Она прижалась. И теперь лежала — тёплая, тихая, наконец-то спокойная. Уснула.
Он не двигался. Только проводил пальцами по её спине, медленно и осторожно, как будто каждое прикосновение могло дать ей сил. Сердце его стучало тяжело. Он не понимал, как такое могло случиться, но знал — должен быть рядом, что бы ни было.
Когда дыхание Изабеллы стало ровным, он аккуратно уложил её на подушку, укрыл, поправил прядь волос и встал, чтобы не потревожить. В этот момент в дверях появился Эрнесто.
— Где она? — напряжённо спросил он, будто прочитал в воздухе, что с сестрой случилось что-то серьёзное.
Алехандро жестом показал ему быть тише и вышел с ним в коридор. Там, сдерживая тревогу, рассказал всё:
о том, как пришёл,
о том, как она выглядела,
о том, что она не могла ни говорить, ни смотреть в глаза,
о том, как плакала.
И как всё началось — с обвинений в допинге.
Эрнесто сначала не поверил. А потом сжал кулаки так сильно, что побелели пальцы. В его взгляде — гнев и страх. Не в Изабеллу — в мир, который посмел её сломать.
Он ударил кулаком в стену, выругался себе под нос и сказал:
— Я скажу маме. Только маме. Папе — ни слова. Пока что.
Алехандро только кивнул.
И в этот момент понял, что сейчас, впервые в жизни, они — с Эрнесто — по-настоящему на одной стороне.
Алехандро тихо закрыл за собой дверь, оставив Эрнесто в прихожей. Тот стоял, сжав кулаки, тяжело дышал, почти дрожал от злости. Но знал: сейчас — тишина. Сейчас — главное, чтобы она спала. Чтобы хотя бы несколько часов её не рвало изнутри.
Алехандро сделал несколько шагов по полу, едва прикасаясь подошвами к ламинату, и заглянул в комнату.
Она всё ещё лежала на диване.
Свернувшись калачиком, прижав ладони к груди, будто защищалась даже во сне. Плед чуть съехал — и он сразу подошёл, чтобы поправить. Сделал это так, как делала бы мама: нежно, заботливо, как будто это может вернуть покой.
Изабелла ворочалась. Нечётко дёрнулась рукой, прижалась щекой к подушке, потом снова приоткрыла губы. Губы чуть дрожали — как от холода, как от внутреннего шторма.
Алехандро присел на край дивана, не отрывая от неё глаз. Он смотрел — и каждый её вздох будто отзывался в его груди.
— Ты спишь? — тихо прошептал он, сам не зная, надеется ли на ответ.
Она не ответила. Только чуть шевельнулась. И тихо-тихо, почти беззвучно, выдохнула его имя:
— ...Але...
Словно душа нашла его даже во сне.
У него подкосились колени.
Он склонился ближе, осторожно коснулся её волос. Потом сел рядом на пол, облокотившись спиной на диван. Пусть так. Лишь бы быть рядом. Лишь бы слышать, как она дышит.
Он закрыл глаза и выдохнул. Слёзы больше не катились — будто всё выплакал. Осталась только тяжесть внутри. Но даже сквозь неё — любовь. Такая, которую не описать. Та, что держит, когда человек разрушается.
Сзади послышались шаги. Эрнесто подошёл тихо, увидел его, сидящего на полу, и замер. На лице Алехандро было то, чего он раньше не видел — ни в тренировках, ни в играх, ни в обычной жизни. Это была боль. Такая, что едва не разрывает изнутри.
Эрнесто сел рядом. Сперва — молча. Потом выдохнул:
— Она ведь этого не делала.
Алехандро кивнул.
— Никогда. — Эрнесто посмотрел на него. — Я знаю свою сестру. Она может быть упрямая, может молчать, может психовать. Но она — не предатель. Ни команды. Ни себя. Ни мечты.
— Она почти себя потеряла, — прошептал Алехандро.
Эрнесто сжал губы.
— Я скажу маме. Сегодня. Она должна знать. А вот папе... потом. Не сейчас. Он...
Он осёкся. Не договорил. Они оба знали, почему.
— Хорошо, — сказал Алехандро. — Только не шумно. Пусть она поспит.
Эрнесто кивнул. Встал. И ушёл.
Алехандро снова повернулся к Изабелле.
— Я с тобой, — прошептал он. — До конца.
Дом был тёмным, как будто сам прятался от того, что произошло. Внутри не было ни телевизора, ни голосов, только мерное тиканье часов на стене и дыхание тишины. Она как будто следила за каждым шагом.
Изабелла спала. Неспокойно. Где-то на грани сна и небытия. Щёки всё ещё были влажными, губы шевелились в полусловах. Алехандро сидел рядом, спиной к стене. Его голова была запрокинута назад, а глаза смотрели в потолок — тусклый, нереальный. Он не спал. Не мог. Он боялся, что если уснёт, она снова провалится — туда, куда он не успеет за ней.
Когда в дверь вошёл Эрнесто, он услышал только шорох пледа, которым укрыл сестру. На секунду замер, как будто не решался дышать.
— Она в порядке? — спросил он глухо, не отрывая взгляда от её силуэта.
— Спит, — тихо ответил Алехандро. — Наконец-то. Хоть немного.
Эрнесто сжал челюсти. Внутри всё пылало — от ужаса, от бессилия, от того, что не смог. Он прошёл чуть ближе и опустился на пол напротив. Между ними была только Изабелла. Между ними — тишина и боль.
— Я не простил бы себя, если бы... — он не договорил. — Она — моя младшая сестра, Алехандро. Моя, чёрт возьми. А я ничего не видел.
— Я тоже. — Алехандро выдохнул, с трудом сглатывая. — Я был рядом каждый день. И всё равно... Она тонула, а я думал, что она просто плывёт против течения, как всегда.
— Она не просто тонула, — прошептал Эрнесто. — Её, кажется, никто больше не держал на плаву. Кроме тебя. И даже ты... сейчас не знаешь, как её вытащить, да?
Алехандро опустил голову, закрыл глаза. Одна слеза скользнула по щеке.
— Я не знаю. Но если она упадёт — я упаду с ней.
Кармен появилась бесшумно. Сумка всё ещё висела на её плече, ключи в руке, но она не сделала ни звука. Она увидела дочь — ту, что всегда была упрямая, сильная, будто с шипами на сердце, чтобы никто не ранил. Сейчас она спала, свернувшись, будто девочка. Потерянная. Маленькая.
— Господи... — только и смогла выдохнуть Кармен. Она села рядом, на диван, медленно коснулась лба дочери. Тихо.
Алехандро отвёл глаза. Эрнесто встал.
— Мама, — хрипло сказал он. — Нам надо поговорить.
Кармен кивнула. Они отошли вглубь кухни. Свет там был мягкий, приглушённый, как будто тоже не хотел тревожить покой.
— Её обвинили в допинге, — сказал Эрнесто. — Жестко. Без доказательств. Просто — «попалась». Всё. Удар по карьере. По жизни.
Кармен сжала губы, а потом медленно осела на стул, словно ноги перестали держать.
— Нет... — прошептала она. — Нет, Эрнесто, этого не может быть. Она бы... никогда.
— Я знаю. И Алехандро знает. А вот остальной мир — нет. И её уничтожили. Просто выдернули землю из-под ног.
Кармен накрыла лицо ладонями. И впервые за долгое время заплакала — не громко, а так, как плачут взрослые женщины, у которых нет права сломаться.
— Я даже не почувствовала, когда она начала теряться... Я думала, что это просто взросление. Просто усталость.
— Мы все думали. А она... — Эрнесто отвернулся, чтобы не разрыдаться при ней. — Она смотрела на нас, как будто ей всё равно. А потом — как будто она прощается.
Кармен резко встала. Голос дрожал:
— Фернандо не должен знать. Пока не поймёт, как говорить. Если он... если он скажет что-то неправильное — она может...
— Я скажу ему, когда придёт время. Пока он думает, что она просто заболела.
— Боже, — прошептала Кармен. — Моя девочка...
И вдруг — голос из комнаты.
Тихий. Ослабший.
— Мама?..
Они оба замерли.
— Мама, ты здесь?
Кармен бросилась в комнату. Эрнесто следом. И в тот момент, когда она прижала дочь к груди, впервые за долгое время — Изабелла не плакала. Просто дышала. Её пальцы дрожали, но она держалась.
Алехандро стоял в стороне. И впервые — улыбнулся. Совсем чуть-чуть.
Она была жива. И она звала маму.
Значит, ещё не всё потеряно.
***
Утро застало их врасплох. Солнце пробиралось сквозь занавески осторожно, будто боялось потревожить тишину, такую хрупкую, как стекло. Дом всё ещё не шумел — никто не включал телевизор, не хлопал дверями, не ставил чайник. Было ощущение, что время остановилось, чтобы дать им передышку.
Изабелла проснулась первой.
Сначала просто пошевелила пальцами. Тело было ватным, будто не принадлежало ей. Потом — медленно открыла глаза. Потолок. Окно. Плед на плечах. А рядом — чья-то рука. Тёплая. Сильная. Спокойная.
Она повернула голову. Алехандро спал. Наклонившись к ней, с ладонью, всё ещё касающейся её руки. Он не ушёл.
У неё пересохло в горле.
Она тихо приподнялась, стараясь не разбудить его, и прошлась взглядом по комнате. На кресле — Кармен, свернувшаяся калачиком. Усталая, но спокойная. У изножья дивана — Эрнесто, сидевший в обнимку с подушкой, будто дежурил всю ночь.
Изабелла снова легла. Глаза защипало. Было стыдно, страшно, но и — впервые — чуть-чуть легче. Они были здесь. Все. Никто не отвернулся.
— Ты проснулась? — тихо, почти шёпотом, прошептал Алехандро, не открывая глаз.
Она кивнула. Потом поняла, что он не видит, и прошептала в ответ:
— Да.
Он открыл глаза и чуть улыбнулся. Осторожно убрал прядь с её лица.
— Всё ещё с нами, — прошептал он.
— Прости, — хрипло вырвалось у неё.
— Не надо, — перебил он. — Просто... не уходи больше, ладно?
В кухне что-то звякнуло. Эрнесто, не поднимаясь, сказал хрипло:
— Я делаю кофе. Все пьют.
Кармен уже вставала и потянулась.
— И завтрак. Все будут есть.
— Даже если не хочется, — добавил Эрнесто. — Особенно если не хочется.
Изабелла чуть усмехнулась. Слёзы снова подступили — но уже другие. Лёгкие. Человеческие.
Она села, медленно, опираясь на подушку, и посмотрела на них всех. На тех, кто остался. Кто борется за неё — даже когда она сама не может.
— Спасибо, — прошептала она. — Я вас... правда... люблю.
Кармен подошла, обняла её сзади и прижалась щекой к голове.
— Мы тоже тебя любим, милая. Даже когда не понимаем. Даже когда страшно. Мы — рядом.
И с этой минуты началось утро. Новое. Тихое. Медленное. Но живое.
Позже, когда завтрак почти подошёл к концу, и в доме немного оживились звуки — чайник, шаги, глухие реплики, — Изабелла, будто почувствовав зов, тихо встала из-за стола и кивнула Алехандро в сторону двери. Он понял сразу.
На улице было свежо. Весенний воздух пах влажной землёй и чем-то горьким, будто только что прошёл дождь. Хотя дождя не было.
Они шли медленно. Молчали.
Алехандро бросал на неё косые взгляды. Она была бледной, глаза опухшие, плечи чуть ссутулились. Но в этом утреннем свете было что-то другое — что-то, что не позволяло полностью провалиться. Она держалась. Хоть и тонко.
Они остановились у скамейки во дворе. Сели.
Несколько секунд — тишина. Только птичьи крики где-то вдалеке.
Изабелла вдруг спросила:
— А если бы я... правда исчезла вчера?
Он резко повернулся к ней. В голосе — срыв:
— Не говори так.
— Но ты ведь думал об этом, да? — Она смотрела вдаль. — Что мог не успеть. Что пришёл бы на минуту позже.
— Да, — выдохнул он. — Думал. И до сих пор думаю. И до сих пор не понимаю, как вообще... как можно было дожить до этого.
Она не ответила.
Он опустил взгляд, потер переносицу.
— Мне было страшно. Настояще страшно. Понимаешь? Я никогда не боялся так. Даже на поле, даже когда травмы, финалы... Это всё неважно. А тут — ты. Такая. Холодная. Никакая. И я понял, что если тебя не станет... — он замолчал. — Я не переживу этого, куколка. Не смогу.
Она смотрела на него. Потом прошептала:
— Я бы не исчезла. Не совсем. Просто... я хотела, чтобы всё прекратилось. Чтобы не было так больно.
— Я понимаю. — Он взял её ладонь. — Но ты должна знать: если тебе больно — не прячься. Не молчи. Не отпускай.
— Я боюсь, — призналась она. — Что всё повторится. Что никто не поверит.
— Я верю. — Его голос стал твёрже. — Я всегда буду верить. Даже если весь мир скажет обратное. Даже если ты сама не сможешь.
Она сжала его руку чуть крепче. Склонилась к нему плечом. Не заплакала. Но дыхание стало прерывистым.
— Мне очень плохо, Але.
— Я знаю. — Он обнял её. — Но ты здесь. Ты жива. А значит — у нас ещё есть шанс всё исправить. Мы вместе, слышишь?
Она кивнула, молча.
И в этом утре, полном покоя и едва ощутимого страха, началось самое главное — возвращение. Медленное. Хрупкое. Но настоящее.
***
Утро было серым. Слишком тихим. Слишком тяжёлым.
Изабелла стояла у входа в здание клуба. Внутри было холоднее, чем снаружи, и даже стены здесь казались чужими. Рядом — Алехандро. Он пришёл сам. Она пыталась его отговорить, но он просто молча взял куртку и вышел вместе с ней.
В коридоре пахло кофе и бумагами. Всё напоминало больничный кабинет.
Они зашли. За столом — двое из штаба. Один из медслужбы, второй — спортивный директор.
Лица у всех были каменные.
— Садись, Изабелла, — сухо сказал один из них. — И ты тоже, Алехандро, если пришёл.
Але сел, но не отводил взгляда. Он весь напрягся, как хищник перед прыжком.
— Мы получили окончательные результаты повторного анализа, — начал второй. — И, к сожалению, они подтверждают наличие запрещённых веществ в твоей крови.
Изабелла сжала подлокотники стула.
— Я ничего не принимала, — прошептала она.
— Мы не говорим, что это было намеренно. Но ответственность всё равно на тебе.
— Это не честно, — прошипел Алехандро. — Вы даже не выслушали её. Она не похожа на тех, кто бы сделал это осознанно.
— Это не имеет значения, — перебил тот же человек. — Регламент жёсткий. Клуб вынужден исключить тебя из состава. Подана заявка на трёхлетнюю дисквалификацию.
Изабелла почувствовала, как уходит воздух.
Как будто всё вокруг замерло.
— Вы с ума сошли, — резко сказал Алехандро, вскакивая. — Вы даже не провели внутреннее расследование! Вы не проверили, откуда это взялось!
— Эмоции здесь не помогут.
— А вы ей хоть в глаза посмотрите?! — сорвался он. — Вы губите ей жизнь, даже не пытаясь понять!
Изабелла коснулась его руки — еле заметно. Он посмотрел на неё. А в её глазах было: "Хватит. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня".
Он опустил голову, стиснул челюсть.
И больше не сказал ни слова.
Выход.
На этот раз они не задержались в коридоре. Он толкнул дверь так резко, что та хлопнула.
Изабелла шла за ним, как тень.
В машине.
Он завёл мотор. Машина вздрогнула.
Алехандро молчал. Но руки на руле дрожали.
— Я не... — начала она.
— Не надо, — выдохнул он, почти срываясь. — Я знаю. Я знаю, Изабелла.
Он поглядывал на неё каждую секунду. И с каждой секундой ехал всё быстрее.
Сквозь город. Сквозь туман.
Будто хотел оторваться от всего — от клуба, от этих голосов, от бумаги, от приговора.
Он держал себя из последних сил.
— Я должен был раньше понять, — пробормотал он. — Эти их взгляды. Их отчуждение. То, как с тобой обращались. Я должен был понять, что они ищут повод.
— Никто не знал, — сказала она с трудом. — Даже я.
Он врезал по рулю кулаком. Машина вздрогнула.
— А теперь они получили то, чего хотели, — сказал он глухо. — Они вычеркнули тебя.
— Я больше не футболистка, — прошептала она.
— Не говори так, — отрезал он. — Никогда.
Дом.
Машина встала у порога с визгом шин.
Он выскочил первым и открыл ей дверь. Она не двигалась.
Только когда он положил руку на её плечо — она пошла. Медленно.
Кармен заметила машину ещё с окна.
Как только услышала визг шин — сердце сжалось.
Она выбежала на крыльцо и почти столкнулась с Эрнесто, который вышел на звук.
Алехандро шёл первым. Слишком быстро. Слишком резко.
За ним — Изабелла. Её движения были замедленными, будто она шла сквозь воду.
Глаза опущены. Лицо белое, как лист бумаги.
— Что случилось? — голос Кармен сорвался. — Что они сказали?
Изабелла подняла взгляд, будто хотела что-то сказать, но губы лишь дрогнули.
Алехандро остановился, обернулся и посмотрел на них — взгляд был тяжёлым.
— Её исключили, — сказал он. — На три года.
— Что?! — Эрнесто шагнул вперёд. — Какое ещё «исключили»?! За что?!
Изабелла пошатнулась, и Алехандро мягко, но уверенно обнял её за плечи, не давая упасть.
— Из-за допинга, — добавил он.
— Она не принимала ничего, мама! — вдруг выдохнул Эрнесто, обращаясь к Кармен. — Я клянусь, она бы никогда...
Кармен закрыла рот ладонью. Её дыхание стало рваным.
— Мы... Мы поговорим, — прошептала она. — Зайдите домой.
— Нет, — тихо сказала Изабелла. — Я... Я пойду наверх. Пожалуйста.
Алехандро кивнул, отпуская её.
— Я поднимусь позже, — сказал он ей. — Отдохни немного.
Изабелла не ответила. Лишь кивнула и медленно поднялась по лестнице.
Когда её шаги стихли, Эрнесто сорвался.
— Какой ещё допинг? Что за бред?!
— Они сказали, что нашли вещества в анализах, — сдержанно объяснил Алехандро. — Но мы знаем, что она бы не...
— Конечно, не принимала! — перебил Эрнесто. — Ты же помнишь, она ничего даже не пьёт без проверки!
— Я знаю, — стиснул зубы Але. — Но им всё равно.
— Ты думаешь, это специально? — спросила Кармен, едва слышно.
— Я думаю... — Алехандро опустил голову. — Она кому-то мешала. И это был удобный способ.
Кармен закрыла глаза. Она выглядела так, будто мир рухнул у неё на глазах.
— Мы не скажем пока отцу, — сказала она после паузы. — Он... он сорвётся. Надо разобраться сначала.
Эрнесто сжал кулаки.
— Я сам поговорю с ним, если надо, — буркнул он. — Но сначала мы должны быть рядом с ней. Она сейчас... сломана.
Алехандро оперся спиной о стену. Впервые за весь день он позволил себе закрыть глаза и просто выдохнуть.
— Я не знаю, как ей помочь, — прошептал он. — Но я не оставлю её.
Дом был тихим.
Кармен на кухне разговаривала по телефону — тихо, сдержанно, как будто каждое слово вырезало боль на языке.
Эрнесто остался внизу, сидел сгорбившись на диване, сжав кулаки.
Алехандро, не дожидаясь, когда его попросят, поднялся наверх. Он чувствовал — ей плохо. И знал, что не может оставить её одну.
Алехандро влетел в комнату, но остановился на пороге, как будто ошарашенный тем, что увидел.
Изабелла стояла у зеркала, её лицо было бледным, а рука — вся в крови. Она словно не замечала, как она порезала себя, её пальцы сжались в кулак, а кровь капала на пол. На лице не было ни боли, ни слёз. Только пустота.
— Изабелла! — его голос был низким и хриплым от страха. Он сделал шаг вперёд, но её глаза, которые раньше были полны жизни, сейчас казались безжизненными. И что-то в их взгляде заставило его сердце сжаться. Он бросился к ней, схватил её за руку и почти силой оттащил от зеркала.
— Ты... ты что, с ума сошла?! — его слова рвались из груди. Он пытался её успокоить, но его голос дрожал, руки сжали её рану, бинтуя её наспех. Он не думал о том, что нужно сделать всё аккуратно — всё, что он хотел, это остановить кровь, остановить её разрушение.
— Почему ты это сделала? — его дыхание стало тяжёлым. Он не мог понять, что произошло, почему она так себя ведёт. Почему она ранит себя? Почему она так разрушена?
Она ничего не отвечала, только стояла, её тело дрожало. Повторяла, как в бреду:
— Меня больше нет... меня больше нет... меня больше нет...
Он быстро взял её лицо в свои руки, заставил её смотреть на себя, но она всё равно была отдалённой, будто её не было здесь.
— Изабелла... — его голос был почти рыданием. — Ты не исчезнешь, слышишь? Ты не исчезнешь, я не позволю тебе исчезнуть. Ты слышишь меня? Ты важна для меня. Ты нужна мне, ты — всё, что у меня есть!
Он рывком потянул её к себе, почти прижимая её к себе, будто боялся, что она растворится в воздухе. Он не мог допустить этого. Не мог потерять её.
Изабелла вновь сжала кулак, не думая о том, что её руку израненную только что бинтовал, и снова прошептала:
— Меня больше нет...
Его сердце просто рвалось. Это было слишком. Он пытался взять её в свои объятия, но она не шевелилась, как будто всё, что было, исчезло. Он медленно протянул руку, взял её за плечи и потянул за собой к кровати. Он садил её, как будто с каждым движением она могла распасться, и начал её успокаивать, шепча:
— Ты не исчезнешь, я с тобой, ты не одна, не оставлю тебя, слышишь?
Он продолжал бинтовать её руку, но его действия были нервными, как будто он пытался сделать что-то важное, но не знал, как. Рука дрожала, и каждое его движение было полным страха.
— Ты не исчезнешь... — шептал он снова и снова, обнимая её, стараясь прижать к себе. — Я не дам тебе исчезнуть.
Но она продолжала повторять свои слова, будто не верила ему. Как будто всё, что оставалось, — это исчезнуть.
И, наконец, когда он закончил бинтовать, он ещё раз принял её в свои объятия, но теперь не мог держать её крепче. Он мог только её шепотом успокаивать, умолять, плача, на её плечах:
— Я не позволю тебе уйти. Ты не исчезнешь. Ты важна для меня. Я... я не могу тебя потерять.
Он продолжал держать её в своих объятиях, чувствуя, как её тело всё ещё дрожит, как она всё ещё будто не верит в то, что происходит. Она была настолько далека от него, что его сердце разрывалось от боли. Но он не мог её отпустить, не мог уйти, пока не убедится, что она в порядке.
— Ты мне нужна, Изабелла, — прошептал он, его голос был едва слышен, почти как молитва. — Ты... ты важна для меня. Ты не одна, и я не оставлю тебя. Никогда.
Её глаза были пустыми, как будто она не слышала его, но всё равно его слова пронзали её сознание. Она подняла взгляд, как будто пытаясь сфокусироваться, и на её губах мелькнула слабая, почти неуловимая улыбка.
— Ты не понимаешь, — её голос был едва слышен, но в нём сквозила грусть и отчаяние. — Ты не понимаешь, как мне больно. Как... как всё это не имеет смысла. Я больше не могу. Я не могу быть той, кем была.
Алехандро ощущал, как его душа рвётся на части, как её слова раздирают его изнутри. Он не знал, что сказать, что сделать, чтобы убрать эту боль из её глаз, чтобы сделать всё, что он мог, чтобы вернуть её обратно.
— Ты всё можешь, — его голос стал твердым, он не мог позволить себе слабость. — Ты сильная, Изабелла. Ты переживала столько трудностей. Ты не будешь сдаваться. Я верю в тебя.
Но она не отвечала, её взгляд был пустым и всё так же далёким. В этот момент её эмоции, её мысли — всё было как туман, который невозможно развеять. Он чувствовал, как её тело всё ещё сжалось в комок, и его руки, обвившие её, стали всё крепче.
— Ты не одна, — снова повторил он, ещё раз прижимая её к себе, его голос дрожал от страха. — Ты всегда будешь со мной, я буду рядом, ты не исчезнешь.
Она наконец позволила себе немного расслабиться, хотя внутри было настолько темно, что всё казалось безнадёжным. Но слова Алехандро, его дыхание рядом с ней, его рука на её спине — всё это начинало её немного успокаивать. Она чувствовала, как его присутствие стало её единственной точкой опоры.
Он взял её за руку и сжал, будто пытаясь передать ей хоть немного сил.
— Мы с тобой пройдем через это, — сказал он, но в его глазах было столько боли, столько страха, что они говорили всё, что он не мог выразить словами.
И вот, сидя рядом с ней, он пытался что-то придумать, как помочь ей, как вернуть ту Изабеллу, которую он знал, ту, которая была сильной и полной жизни. Но пока он не знал ответа. Всё, что он мог сделать — это остаться рядом и ждать, пока она сама не решит, как двигаться дальше.
Они сидели на полу, в обнимку, среди разбросанных бинтов и осколков разбитого зеркала, будто в этом хаосе отражалась вся жизнь Изабеллы. Она больше не плакала — слёзы закончились. Только тихо шептала:
— Меня больше нет...
Алехандро держал её крепко, как будто боялся, что, отпустив хоть на секунду, потеряет её навсегда. Он гладил её волосы, целовал в лоб, и повторял то, что сам едва ли мог поверить:
— Я здесь... Я с тобой. Ты есть. И ты будешь. Я тебе это обещаю.
А за окном, казалось, замирало всё.
Ночь была тишиной.
И только его голос в этой тишине — как последний якорь для той, кто почти утонула.
_______
Заходите в мой тгк.Ссылка в шапке профиля💙💙