26 часть
Когда информация просочилась, всё изменилось.
Сначала были взгляды. Не прямые, не резкие — наоборот, сдержанные, с оттенком боли и непонимания. Слов не было, но Изабелла чувствовала каждую вибрацию напряжения в воздухе, каждый осторожный шаг по коридору, каждый тяжёлый вдох рядом.
Штаб не кричал на неё. Никто не сорвался. Но атмосфера тишины была оглушительной.
Словно она умерла.
Она перестала выходить из комнаты. Не потому что боялась, а потому что не могла. Физически. Психологически. Она не могла заставить себя даже повернуть дверную ручку.
Сначала Вики. Она долго стояла у двери, стучала осторожно и тихо:
— Изабелла... это я. Только поговорить... пожалуйста.
Изабелла лежала на кровати и не двигалась. Просто смотрела в потолок.
Потом приходила Саломе, оставляя под дверью сладости, а София однажды просидела под её дверью два часа, не сказав ни слова.
Все они были дороги ей. Все они были её семьёй. Но сейчас...
— Всё хорошо, — коротко отвечала она каждый раз.
Один и тот же голос. Одно и то же враньё.
Только троим она позволила быть рядом: маме, Эрнесто и Алехандро.
Иногда мама просто сидела с ней молча, гладя по волосам. Эрнесто приносил еду, почти не глядя в глаза, но оставался рядом, даже когда она молчала. А Алехандро... он знал, когда говорить, а когда просто держать её за руку.
А потом... всё стало хуже.
***
Когда новость о дисквалификации попала в СМИ, Изабелла только услышала, как Кармен резко втянула воздух и выронила кружку, которая с глухим звоном разбилась об пол на кухне. Телевизор продолжал вещать:
«...подтверждённый случай положительного теста. Игрок клуба, ранее выступавшая в академии, отстранена на три года...»
Изабелла уже не слышала слов. Она сидела на диване, как будто её сковал лёд. Всё происходило слишком быстро, и в то же время — мучительно медленно. Она знала, что отец узнает. Она молилась, чтобы мама не говорила, чтобы он не смотрел телевизор, чтобы хотя бы на один день — ещё один — он не знал.
Но он узнал.
Дверь хлопнула так, что вздрогнули стены. Сильные, уверенные шаги. Громкий голос:
— Кармен?! Это что?! Что это?!
Изабелла закрыла глаза. Сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу.
— Фернандо, прошу, не сейчас... — осторожно начала Кармен, встав между ним и коридором.
— Она дома?! Где она?!
— Не надо так с ней, ты не понимаешь, через что она...
— Я не понимаю?! — голос был уже почти на грани крика. — Моя дочь на всю страну позорит нас, и я не понимаю?!
Он ворвался в гостиную. Изабелла сидела на краю дивана, словно вкопанная. Она не могла даже поднять на него взгляд.
— Ты понимаешь, что ты сделала?! — рявкнул он. — Три года! Три, чёртовы, года! Это конец, понимаешь? Конец!
Изабелла не ответила. Только плечи дрожали, и губы еле шевелились.
— Меня больше нет... — тихо, почти шёпотом. — Меня больше нет...
— Ты разрушила всё. Свою карьеру. Своё имя. Нашу фамилию! Люди теперь будут плевать нам в спину, — он говорил как молотом бил. — И за что? За что ты это сделала?!
Кармен пыталась его остановить, встала между ними, схватила за руку, но он не замечал. Его лицо было искажено разочарованием и злостью.
И тут в дверях появился Эрнесто. Он стоял на пороге, и на его лице не было страха. Только холодная ярость.
— Отец, уйди.
— Не вмешивайся, Эрнесто! Это не твоё дело!
— Это моё дело, потому что ты орёшь на мою сестру, — жёстко произнёс он. — На человека, который сам сейчас держится из последних сил. Ты хочешь добить её?! Хочешь, чтобы она вообще исчезла?! Посмотри на неё, пап. Она и так уже мертва внутри.
Молчание. Напряжённое, давящее.
Кармен прошептала:
— Фернандо, прошу...
Отец только тяжело дышал. Он посмотрел на дочь — та сидела, свернувшись, опустив голову. Она всё повторяла:
— Меня больше нет... меня больше нет...
— Я не могу... — процедил он и резко вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что дрогнули стекла.
Кармен опустилась на колени рядом с дочерью, а Эрнесто молча присел на подлокотник, положив руку ей на плечо.
— Ты есть, — сказал он. — Ты есть, и мы рядом. Мы тебя не бросим. Никогда.
Позже, когда Кармен и Эрнесто уже были в другой комнате, Изабелла поднялась по скрипучим ступеням на второй этаж, медленно, тяжело. Она не хотела слышать ничего больше. Но голоса снизу нарастали.
— Ты защищаешь её?! — Фернандо кричал так, будто хотел, чтобы его слышала вся улица. — Да она опозорила семью! Она предала всё, чему я её учил!
— Фернандо, ты не понимаешь! — Кармен пыталась говорить спокойно. — Она не виновата! Это не её вина!
— Мне всё равно! Она подставила нас! И пусть не возвращается под эту крышу! Я не хочу её видеть здесь!
Изабелла стояла у перил, вцепившись в них так сильно, что побелели костяшки пальцев. Внутри будто что-то сжалось до боли. Воздуха не хватало.
«Я не хочу её видеть». Эти слова словно были на повторе в голове.
Она медленно прошла в свою комнату, натянула на себя худи, спрятала глаза под капюшоном и, не сказав никому ни слова, открыла окно.
Через несколько минут она уже шла по улице. Сердце билось бешено, но она не останавливалась. В голове было пусто, только дрожащая мысль: «К нему. Только к нему».
Изабелла шла, словно в бреду. Она не чувствовала пальцев на ногах, не замечала, как ветер хлестал по лицу, как улицы сменяли друг друга. Мир вокруг давно распался на неясные силуэты и глухие звуки. Она больше не плакала — слёзы будто закончились. Осталась только пустота.
Слова отца эхом отдавались в голове:
«Я не хочу её видеть в своём доме. Пусть проваливает!»
И эта фраза, как нож, медленно прорезала её изнутри, раз за разом. Она стояла наверху лестницы, в темноте, сжимая в руках перила. Слышала всё — каждый крик, каждое обвинение, каждый звук, как будто кто-то забивал в гроб гвозди. Не в гроб с телом. А в гроб с её жизнью.
Она даже не сразу поняла, что она идёт по ночной Барселоне — одна, без плана, без сил, без желания что-либо делать. Только ноги вели её куда-то. Или к кому-то.
Алехандро.
Его дом стал единственным местом, которое в голове всё ещё светилось — тускло, как фонарь в густом тумане. Там было тепло. Там не кричали.
Она не заметила, как дошла до его двери. Не постучала. Не набрала. Просто присела рядом, прямо на камень, прижав колени к груди. Она ничего не чувствовала. Не было боли, страха, даже слёз. Только одно:
«Меня больше нет. Меня больше нет. Меня больше нет.»
И вдруг — шаги. Тихие, но чёткие. Скрип двери.
— Изабелла?..
Он стоял в дверях, осветлённый тёплым светом коридора, и в его голосе было больше тревоги, чем она когда-либо слышала.
Она не ответила.
Он подошёл ближе. Сел рядом. Наклонился.
— Что ты здесь?.. Что случилось? — его голос дрожал.
— Меня больше нет, Алехандро, — прошептала она. — Всё. Я никому не нужна. Он сказал... он сказал, что я больше не его дочь...
Голос сорвался. Слова прилипали к губам, как кровь к ране.
— Нет, не говори так... — Он осторожно коснулся её руки. — Не смей говорить, что тебя нет. Ты есть. Ты рядом. Ты здесь.
Она снова зашептала:
— Меня больше нет...
Он не знал, как справиться с этим. Он чувствовал, как трясутся её плечи, как губы сжимаются, как будто она боялась, что сломается. И всё, что он смог сделать — притянуть её к себе. Осторожно, как к раненой птице. Он обнял её так, будто боялся, что она исчезнет у него в руках.
— Всё хорошо... Я рядом... Я с тобой, слышишь?.. — прошептал он, коснувшись губами её лба. — Ты мне нужна. Мне. Не важно, что говорит он. Ты есть.
Изабелла уткнулась лицом в его плечо. И тогда она всё-таки заплакала. Глухо. Бессильно. Как человек, который долго держался, а потом рухнул.
Он держал её, пока её тело не перестало дрожать. Потом поднялся первым и протянул ей руку.
— Пойдём. Ты замёрзла.
Она почти не сопротивлялась. Позволила ему вести себя, как слепая. Он завёл её внутрь, провёл в свою комнату. Она села на кровать, а он быстро вернулся с пледом и горячим чаем. Она едва держала кружку. Руки дрожали.
— Останься. Здесь. Сколько нужно. Не уезжай, — сказал он.
Она кивнула. И впервые за этот вечер — впервые за всё это время — ей стало немного теплее.
***
Раннее утро. Лусия сидела на диване рядом с Изабеллой, рядом с чашкой горячего шоколада. Из окна мягко светило солнце, и воздух был свежим, будто обещал новый день. В комнате царила тишина, только часы на стене иногда прерывали её своим тихим тиканьем. Изабелла молчала, нервно крутя в руках угол своего свитера. Лусия наблюдала за ней, её взгляд был полон заботы.
— Ты помнишь, как мы с тобой в детстве часто гуляли? — начала Лусия, её голос был мягким, как и её взгляд. — Мы с тобой всегда вместе бегали по паркам, прыгали по лужам, играли в футбол. Даже если я всегда куда-то пропадала, ты всегда была рядом. Помнишь, как я обещала, что буду рядом, как только вернусь?
Изабелла посмотрела на неё, в её глазах всё ещё была боль, но взгляд уже становился немного мягче.
— Ты всегда была там, когда я тебя искала... а теперь... — Изабелла вздохнула. — Я чувствую, что всё рушится. Все эти обвинения, я не знаю, что делать.
Лусия чуть наклонилась к ней, её рука легла на плечо Изабеллы.
— Помню, как ты говорила, что хочешь стать лучшей. И ты стала. Ты не только играешь, ты вдохновляешь всех вокруг. Даже когда ты сомневалась в себе, я всегда верила, что ты сможешь.
Изабелла чуть наклонила голову, как будто пытаясь понять, что ей сказать.
— Но что если я не смогу? Что если всё это... не справедливо?
Лусия мягко усмехнулась, поглаживая её руку.
— Помнишь, как ты всегда думала, что если ты падаешь, то не поднимешься? А каждый раз ты вставала. Всегда. Ты же знаешь, что ты сильная. Я знаю, что ты сможешь пройти через это, как и тогда. И даже если я не была рядом в Барселоне все эти годы, я всегда была с тобой. Ты в моей жизни, как и тогда, когда мы бегали по двору.
Изабелла сдерживала слёзы, но её взгляд был полон благодарности.
— Ты всегда была моей опорой, Лусия. Даже если мы с тобой не общались долго, я всегда помнила, как ты поддерживала меня.
Лусия, улыбаясь, притянула её к себе.
— Ты знаешь, я никогда не оставлю тебя, как бы далеко я ни была. Мы с тобой как сестры, Изабелла. Сестры, которые никогда не отпускают друг друга, несмотря на расстояние. Так что забудь об этом всём на минуту. Тебе нужно просто немного передохнуть, поверь мне.
Изабелла посмотрела в её глаза и кивнула.
— Ты права. Спасибо тебе, Лусия. Я так много думала об этом, что совсем запуталась.
— Всё будет хорошо. Ты не одна в этом. Я с тобой, всегда. Мы все с тобой.
Через несколько минут Лусия встала и потянулась к куртке.
— Пойдём, — сказала она, обернувшись к Изабелле. — Я хочу показать тебе одно место. Помнишь ту аллею с апельсиновыми деревьями? Мы с тобой там когда-то листики собирали, и ты всегда говорила, что запах апельсинов — как начало лета.
Изабелла улыбнулась впервые за утро.
— Я думала, ты не помнишь... Ты тогда улетела, и я осталась одна.
— Прости, — мягко сказала Лусия. — Я тогда просто... убегала от всего, что казалось слишком. Но сейчас я здесь. И хочу, чтобы ты знала: я рядом не потому что надо, а потому что я тебя люблю. Всегда любила.
Изабелла встала. Немного неуверенно, но в глазах уже была искра.
— Пойдём. Мне кажется, я давно не гуляла просто так. Без формы. Без шума. Без давления.
— Вот именно, — улыбнулась Лусия. — Сегодня ты не футболистка. Сегодня ты просто Изабелла. Та девочка, с которой я гонялась за котами и пела на улице, даже когда было холодно.
Они вышли из дома и шагнули в утро, полное свежести и запаха весны. Город ещё не проснулся до конца, и этот момент принадлежал только им. Две девушки, две души, связанные детством и невидимой нитью понимания, шли рядом — и в этот миг Изабелла чувствовала: она не одна.
Город только просыпался. Воздух был прохладным, но не холодным — с тем особенным ароматом весны, когда всё вокруг словно обещает новую главу. Где-то вдалеке слышались первые звуки пробуждающейся Барселоны: открывались ставни, гудели редкие машины, сквозь узкие улицы проносился ветер, несущий с собой запах свежей выпечки и апельсиновых деревьев.
Изабелла шла рядом с Лусией, кутаясь в её толстовку — слишком большую, но оттого такую уютную. Каждый шаг был как маленькое освобождение от тяжести, которую она носила в груди всё это время. Лусия шла молча, не навязывая разговор, просто была рядом — и это было именно то, что сейчас было нужно Изабелле.
Когда они свернули в знакомый переулок, девушка вдруг почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Всё было таким же, как в детстве: та же выложенная камнем дорожка, те же покосившиеся лавочки, старый фонарь с облупленной краской... И в самом конце аллеи — те самые апельсиновые деревья, раскинувшие свои ветви, как будто приветствуя их. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, оставляя на дорожке золотистые пятна, а лёгкий ветерок приносил тот самый аромат, который жил в её памяти с самого детства.
— Здесь почти ничего не изменилось, — прошептала Изабелла, останавливаясь и вдыхая полной грудью. — Только мы стали другими.
Лусия кивнула, её взгляд был тёплым.
— А может, мы просто стали собой. Без масок. Ты же знаешь, даже если ты в футболке сборной или в пижаме — ты всё равно ты. А здесь... здесь всегда можно вспомнить, кто ты есть на самом деле.
Они сели на лавочку под апельсиновым деревом. Над головой, в кронах, лениво покачивались плоды, а птицы пели какие-то свои утренние песни. Изабелла провела рукой по шершавой деревянной скамейке, будто проверяя, действительно ли всё это реально. Её пальцы замерли на выцарапанной в дереве надписи — "Л+И", старой и почти стеревшейся.
Она улыбнулась.
— Мы это тогда сделали. Ты говорила, что так запомнишь меня навсегда. Я тогда не поверила.
Лусия рассмеялась тихо.
— А зря. Я правда запомнила. Всё. Как ты всегда пыталась казаться сильной, даже когда падала и разбивала колени. Как ты однажды сказала, что станешь великой, даже если никто не поверит. Я верила. И верю до сих пор.
Изабелла посмотрела в сторону, чтобы скрыть подступающие слёзы, но Лусия уже знала — она чувствовала.
— Мне кажется, — начала Изабелла, еле слышно, — будто всё рушится. Я не знаю, как доказать, что я не виновата. Что я не та, за кого меня сейчас принимают. И в какие двери не стучись — всё как будто закрыто. Я чувствую, что тону.
Лусия взяла её за руку, сжала её крепко и уверенно.
— Даже если всё вокруг шумит, как шторм, ты — не одна. Я твой берег. Если тебя унесёт — я найду тебя и вытащу. А то, что происходит... это не определяет, кто ты есть. Ты не обвинения. Ты — всё, что ты уже сделала. Всё, что ты уже пережила. И всё, кем ты ещё станешь.
Изабелла закрыла глаза. На мгновение внутри воцарилась тишина. Та самая редкая, настоящая тишина, когда тебе не нужно никуда бежать, ни от кого защищаться, ни доказывать свою правоту. Просто быть.
Она тихо произнесла:
— Можно я просто побуду здесь... ещё немного?
— Конечно, — ответила Лусия. — Здесь есть место для тебя. Всегда было.
После долгой прогулки и разговоров с Лусией, Изабелла вернулась домой, но чувствовала, что не хочет оставаться одна. В голове ещё звенели слова поддержки, но сердце всё ещё было сжато, словно что-то в нём не отпускало.
Вечером ей пришло сообщение от Алехандро:
"Я тут пересматриваю старые фильмы. Хочешь прийти? Без разговоров, просто кино и попкорн. Как раньше."
Она не раздумывала. Сердце подсказало — ей нужно это. Без масок, без вопросов. Только он и тишина, в которой можно укрыться.
Дом Алехандро был почти тёмным, лишь экран телевизора мерцал в полутьме. Он сидел на диване в спортивных штанах и футболке, ноги на столике, рядом миска с попкорном. Когда Изабелла вошла, он просто протянул руку, не говоря ни слова.
Она села рядом и устроилась у него под рукой, как это было много лет назад. Её голова легла ему на плечо. Сердце билось чуть спокойнее. На экране — комедия, которую они смотрели, когда были подростками. Шутки, которые раньше вызывали смех, теперь отдавались эхом в тишине.
Минут через двадцать, когда она почувствовала, что его дыхание стало ровнее, она прошептала:
— Але... а если я... уйду?
Он не сразу понял.
— В смысле? Уже хочешь домой?
Изабелла покачала головой, прижимаясь крепче.
— Нет... уйду из футбола.
Тишина. Фильм продолжался, но для них он уже не имел значения.
— Изабелла... — тихо произнёс он.
— Я правда думаю об этом, — продолжила она. — Не хочу делать шоу, не хочу слёзных заявлений. Просто... на пресс-конференции. Один ответ — и всё. Конец. Никто не будет знать заранее. Ни ты, ни мама, ни даже Вики. Просто тихо, без лишнего.
Он отвернулся от экрана и посмотрел на неё.
— Почему ты хочешь сделать это одна?
— Потому что если я скажу хоть кому-то заранее... я не смогу. Все начнут отговаривать. Говорить, что всё пройдёт. Но это не проходит, Але. Я устала бороться. Меня тянут ко дну. Я... я не чувствую себя собой. Я чувствую себя чужой.
Алехандро молчал. Только его рука крепче обняла её. Он понимал, что любые слова сейчас могут лишь сломать её ещё сильнее.
— Мне просто... надо было сказать это хотя бы тебе, — продолжила она. — Потому что если это случится, ты не должен был узнать об этом из новостей. Я... я слишком сильно тебя люблю, чтобы так поступить.
Слёзы потекли по её щеке, но она не всхлипывала. Просто лежала — тёплая, живая, но внутренняя где-то обожжённая.
Он прижал губы к её виску и тихо сказал:
— Даже если ты уйдёшь из футбола... ты не уйдёшь из моей жизни. Поняла?
Она не ответила, только ещё крепче прижалась к нему, как будто боялась исчезнуть.
— Обещай, — прошептал он. — Обещай, что не уйдёшь по-настоящему. Не навсегда. Не молча.
Изабелла закрыла глаза. Она не знала, что будет завтра. Не знала, как отреагирует мир. Но в этом моменте, в этих объятиях, она чувствовала — кто-то всё ещё держит её за руку. Кто-то не отпустит.
***
Поздний вечер. База "Барселоны".
В раздевалке было непривычно тихо. Шорох формы, звук бутс о кафель — и ничего больше. Ни шуток Гави, ни привычных реплик от Араухо, ни громкого смеха от Ансу. Даже Педро сегодня был молчалив, а Френки только перебирал телефон, уставившись в экран.
— Кто-то что-то слышал от Але? — нарушил тишину Гави, глядя на остальных.
— Нет, — отозвался Педри, прислоняясь к шкафчику. — Только Вики вчера ему писала... Она сказала, что Изабелла почти не отвечает никому.
— Это всё... чертовски несправедливо, — прорычал Ансу, сжав кулак. — Мы же все знаем, какая она. Она бы никогда... Никогда не пошла бы на такое.
— Она выкладывалась больше нас, — добавил Де Йонг из угла, низко опустив голову. — Иногда даже злило. Помните, как она на первой общей тренировке сделала подкат Араухо, потому что он "медленно думал"? — он попытался улыбнуться, но вместо этого лишь покачал головой. — Но мы ведь все тогда поняли: она одна из нас.
Молчание.
— Вы видели её глаза после последних матчей? — тихо спросил Араухо. Он редко говорил вне поля, но сейчас его голос звучал так, будто в груди что-то рвётся. — Она будто не здесь. Бежит, пасует, двигается — но внутри её уже нет.
— Если она уйдёт... — начал Педри, но не закончил. — Если она просто исчезнет из футбола вот так... Это будет не только её поражение. Это будет наше.
— Не говори "если", — резко отозвался Гави. — Она не сдастся. Я в это не верю.
— А если... — Ансу посмотрел на него, впервые по-настоящему серьёзно, — она просто устала? Ты бы не устал?
Ответа не последовало.
Вдруг дверь приоткрылась. Это был Алехандро. В капюшоне, с усталым лицом и красными глазами.
Все замолчали, глядя на него.
— Она не сдаётся, — хрипло сказал он. — Но ей нужна вера. Не в спорт. Не в честность. В людей. В нас. Мы должны быть рядом. Даже если она отталкивает.
Он опустился на скамейку, вжавшись плечами в стену.
— Она вчера сказала мне, что хочет уйти. Молча. Чтобы никто не знал до последнего.
Гави встал. Его лицо побледнело.
— Она... правда так сказала?
Алехандро кивнул.
— Я бы хотел сказать, что отговорил. Но не смог. Потому что когда человек больше не чувствует себя живым — никакие слова не достают до сердца.
Педри закрыл лицо руками.
— Нам надо что-то сделать.
— Надо, — тихо сказал Араухо. — Пока не поздно.
— Она наш человек, — добавил Френки. — Изабелла не просто играла с нами. Она верила в эту команду, в эту эмблему. Больше, чем мы все.
Гави вскинул голову:
— Тогда и мы должны поверить в неё. Даже если она уже не верит в себя.
В комнате отдыха.
Окна распахнуты, свежий воздух проникает в тишину. Френки сидит на диване, в руках чашка с чаем. Он листает что-то на телефоне, но глаза пустые. Мысли — не там.
В комнату заходит Алехандро. Его шаги быстрые, плечи напряжены.
— У тебя есть минута? — резко спрашивает он.
Френки кивает, не отрывая взгляда.
— Садись.
Алехандро опускается напротив, бьёт кулаком по колену, будто сдерживает бурю внутри.
— Я не могу больше просто смотреть, как она сгорает. Я думал... может, сделать что-то масштабное. Типа флешмоба. Или выйти к прессе и сказать всё сам. Рассказать правду. О ней. О том, как это всё неправда.
Френки делает глоток, долго смотрит в чашку.
— И что ты надеешься этим добиться?
— Я хочу, чтобы она вернулась! — резко. — Чтобы поняла, что все верят в неё! Что она нужна. Что без неё... это всё не то!
Френки вздыхает. Его голос спокоен, но в нём звучит тяжесть прожитых лет.
— Але... Иногда человек не уходит потому, что его выгнали. Или потому, что не верят. А потому, что внутри — больно. Настолько, что никакие слова уже не достают. И если ты начнёшь бороться за её возвращение, не зная, готова ли она, — ты не поможешь. Только сделаешь хуже.
Алехандро опускает взгляд. Его голос ломкий.
— Но я не могу смотреть, как она сдаётся.
— Я знаю, — мягко говорит Френки. — Знаешь, что было самое трудное для меня, когда я сам проходил через тяжёлые периоды? То, что никто не пытался спасти меня. Только слушали. Были рядом. Молча. Не толкали обратно туда, откуда я еле выбрался.
Он встаёт, подходит к Але и кладёт руку ему на плечо.
— Ты должен быть не голосом, который зовёт её назад. А тишиной, в которой она сможет услышать себя. Если она захочет вернуться — ты первый, кого она найдёт. Но если нет... ты не должен заставлять её три года жить не своей жизнью только потому, что ты хочешь это.
Алехандро долго молчит. Внутри всё клокочет — ярость, страх, любовь. Он сжимает кулак, потом разжимает.
— Значит, просто ждать?
— Не просто. Ждать — это самое трудное. Но иногда — единственно правильное. И она это почувствует. Не сейчас. Но обязательно.
Френки делает шаг назад, собирается уходить, но оборачивается:
— Ты уже сделал больше, чем многие. Теперь просто... не оставляй её. Но не навязывай ей путь, который она больше не может пройти.
Алехандро остаётся сидеть в тишине. Его план рушится — но впервые он понимает, что, может, это и есть начало правильного пути.
***
Поздний вечер. Барселона.
Улицы уже почти пусты. В салоне играет радио — что-то ненавязчивое, спокойное. Педри ведёт машину, его взгляд направлен вперёд, но он то и дело бросает косые взгляды на пассажира.
Пабло сидит, скрестив руки на груди, подбородок почти упирается в грудь. Щёки вспыхивают от сдерживаемой ярости.
— Всё ещё не хочешь говорить? — мягко спрашивает Педри, не отвлекаясь от дороги.
— А что говорить? — резко отзывается Гави. — Что я чувствую себя идиотом, потому что верил, что люди будут судить по делу, а не по выдумкам?
Педри молчит.
— Они её даже не знают. Они не знают, как она ночами оставалась на поле, пока мы уже были в душе. Или как у неё с колена кровь текла, а она говорила, что просто поцарапалась. И теперь они просто... называют её лгуньей. Предательницей. Наркоманкой. — Пабло чуть ли не выплёвывает последнее слово.
— Я знаю, — тихо отвечает Педри. — Все знают.
— Но никто не кричит об этом! — взрывается Пабло. — Все молчат! Как будто это нормально! Как будто она — просто ещё один заголовок!
Педри прижимается к обочине, останавливает машину. Поворачивается к Пабло.
— Потому что мы не хотим сделать ей хуже. Она сейчас как ледяное стекло, Пабло. Малейшее движение — и она разобьётся.
Пабло сжимает кулаки.
— Я не могу сидеть и ничего не делать. Я хочу всех этих людей... — он замолкает, резко выдыхая. — Я злюсь, Педри. Так, как не злился никогда. И мне страшно.
— Злость — это защита. Ты её так любишь. Не как влюблённость, а по-настоящему. Как часть команды. Как человека, с которым рос. — Педри смотрит на него. — Но мы должны быть её спокойствием, не её бурей. Она слишком долго одна была в этой буре.
Пабло отворачивается к окну. Несколько секунд — только тишина. Потом он глухо произносит:
— Я просто боюсь, что если она уйдёт... я не прощу себе, что не защитил её раньше.
Педри кладёт руку ему на плечо.
— Мы рядом. Это уже защита. Только будь терпелив. Она должна вернуться сама. Не из-за ярости. Из-за любви. К себе. К нам. К футболу.
Пабло не отвечает, но сжимает губы. И впервые за день в его взгляде — не только гнев, но и боль.
***
Пресс-зал. Камеры. Вспышки. Неспокойный гул.
Изабелла выходит к столу. Она одета строго, волосы уложены. В глазах — холодная решимость, но под ней — буря. Она садится, берёт микрофон. Рядом — представитель клуба. Лицо у него напряжённое.
— Доброе утро, — говорит она. — Я готова ответить на вопросы.
Руки взмывают в воздух. Журналисты перебивают друг друга.
— Изабелла, вы употребляли запрещённые вещества?
— Это правда, что у вас был конфликт с тренером?
— Подтверждаете ли вы, что вас отстранили от сборной?
— Как прокомментируете слухи о психоэмоциональном срыве?
Она держится. Каждый вопрос — как удар. Но она не моргает.
— Я не принимала запрещённые вещества, — говорит чётко. — Все анализы это подтвердят, и я добьюсь их публикации. Мой конфликт был не с тренером, а с системой. С молчанием и лицемерием. Я не была отстранена. Я ушла сама.
В зале — гул. Камеры нависают. Журналисты не унимаются.
— Тогда зачем эта пресс-конференция? Вы собираетесь вернуться?
— Или вы хотите снять обвинения?
Изабелла смотрит в зал. Долгая, тяжёлая пауза. Она не прячет боль.
— Я хочу, чтобы вы услышали это от меня. Не из слухов. Не из утечек. А прямо от меня.
Она опускает глаза. Глубокий вдох. И...
— Я ухожу. Я завершаю карьеру.
В зале — вакуум. Звук выключается, как будто на секунду весь мир перестал дышать.
— Я посвятила футболу почти всё, что у меня было. Я боролась — и с собой, и с системой. Но дальше — не могу. Я не чувствую в этом себя. Я больше не чувствую себя живой на поле.
Шёпот. Перешёптывания. Камеры в шоке.
— Я не сломалась. Но я выгорела. И я не хочу ждать момента, когда возненавижу футбол. Я ухожу сейчас. Не в слезах. Не в истерике. А с уважением к себе. И к этому спорту.
— Это не навсегда, — добавляет она тише. — Может быть, когда-нибудь... я вернусь. В другой роли. Но не сейчас.
Она поднимается, не отвечая больше ни на один вопрос. Камеры продолжают работать, а она уходит с прямой спиной.
Спортивный зал. Несколько минут спустя.
Никто не двигается. Экран уже погас, но тишина не отступает. Пабло сидит, наклонившись вперёд, локти на коленях, пальцы сцеплены. Его губы плотно сжаты, а взгляд — в пол.
— Я... не верю, — наконец выдохнул он. — Она правда это сделала.
Педри медленно встал, прошёлся по залу и остановился у стены.
Он пытался дышать ровно, но внутри всё клокотало.
— А ты бы не сделал? — спросил он, не глядя на Пабло.
— После всего этого давления. После клеветы. После того, как в тебя никто не верит?
Пабло резко поднял голову:
— Но мы верили! Мы!
— Да, — Педри повернулся к нему. — Но иногда даже десять голосов поддержки не перекрывают один голос в голове, который говорит: "Ты ничего не стоишь".
Ансу, сидящий рядом с Гави, прижал кулак к губам.
— Она выглядела... такой тихой. Как будто уже давно решила, — прошептал он. — А мы все надеялись...
Гави резко поднялся.
— Я злился на этих идиотов, которые писали про неё грязь. Но ещё больше я злюсь на себя. Я ведь мог... написать. Позвонить. Просто сказать: "Мы с тобой". А я... просто злился и молчал.
Френки де Йонг стоял в дверях. Он слышал всё. И в его взгляде была особая печаль — взрослая, горькая, но спокойная. Он сделал шаг вглубь зала.
— Это не конец, — произнёс он. — И не для неё, и не для вас.
— Если вы действительно её друзья — не делайте из неё трагедию. Дайте ей дышать.
Пабло отвернулся. Его глаза были мокрыми, хоть он и не плакал. Он прошептал почти неслышно:
— Я просто скучаю по ней. По той, что смеялась на тренировках. По той, что бросала вызов всем.
— А теперь будто тень ушла вместе с ней.
Алехандро до сих пор не шевелился. Он стоял у окна, смотрел в небо, руки в карманах. И только когда все уже начали расходиться, он заговорил:
— Она ушла красиво. По-настоящему. По-своему.
— И это значит... что она всё ещё Изабелла.
Он обернулся. В его глазах — решимость, но и страх.
— А теперь нам надо решить, кто мы — без неё на поле.
— Потому что если она решит когда-нибудь вернуться...
— Она должна найти нас сильнее, чем мы были.
____________
Заходите в мой тгк в шапке профиля❤️