7 часть
Феликс, не в силах выносить взгляд Наён, резко толкнул входную дверь и зашел домой. Он надеялся найти убежище в стенах дома, но Наён зашла следом.
— Мам, я дома, — бросил Феликс в сторону кухни, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и тут же заметил испуганный взгляд матери, уловившей его напряжение и нежданную гостью.
Феликс схватил Наён за запястье и, вталкивая, засунул её в свою комнату. Щёлкнул ключом в замке.
— Ты что творишь? — вырвалось у Наён, она потерла покрасневшее запястье.
— Это моя жизнь, Наён! Мой выбор!
— Твой выбор — молча умирать? — её голос задрожал. — Ты даже маме не сказал?
— Сказал! — соврал Феликс, глядя в пол.
— Врёшь! я видела её глаза! Она ничего не знает!
— Наён, это МОЁ дело! — крикнул Феликс, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.
— А ты — МОЙ друг! — она вскрикнула в ответ, и в её глазах стояли слёзы. — Когда операция?
Феликс сдался. Его плечи обмякли. Он медленно поднял на неё взгляд, полный безысходности.
—Я не буду её делать.
— Почему? — прошептала она.
— Ты же видела процент... — его голос сорвался.
— Какой? — настаивала Наён, требуя услышать это вслух, вытащить наружу весь его ужас.
— Шесть процентов! — выдохнул Феликс, и эта цифра повисла в воздухе, — Шесть, Наён! Это не шанс! Это... это просто отсрочка перед концом! Я всё читал, я всё знаю...
— Феликс, ты должен всем сказать! — умоляюще проговорила Наён. — Из-за того, что ты скрываешь и ничего не делаешь, тебе становится только хуже! Ты хотя бы таблетки пьёшь?
Феликс горько усмехнулся, глядя в пустоту.
—Выкинул. Чтобы Хёнджин не нашёл и не начал задавать вопросы.
Наён закрыла глаза, словно от физической боли. Она медленно покачала головой, и когда снова открыла глаза, в них читалась не злость, а бесконечная жалость и разочарование.
— Какой же ты дурак, Феликс, — прошептала она с такой горечью, что Феликсу стало мучительно больно. — Самый настоящий дурак.
Наён молча направилась к двери, а Феликс ринулся за ней.
— Наён! — Феликс схватил её за рукав. — Пожалуйста... Никому не говори. Обещай...
Но Наён лишь молча высвободила свою руку. Она не обернулась, но Феликс знал — она плачет. Она просто открыла дверь и вышла. Её шаги затихли на лестнице, а затем и вовсе растворились.
Бессонная ночь тянулась для Феликса мучительно долго. Тени на стене танцевали в такт его тревожным мыслям, а в ушах стояли слова Наён: «Какой же ты дурак». Он взял телефон. Его пальцы дрожали, когда Феликс набирал сообщение:
«Наён, прости. Пожалуйста, не рассказывай никому. Я всё сам расскажу, просто дай мне немного времени. Ты же знаешь... у меня такой маленький процент. Прошу тебя».
Ответ пришёл мгновенно, будто она тоже не спала, уставившись в экран.
«Хорошо. Я дам тебе время. Это твой выбор. Но не затягивай с этим».
Сообщение было сухим и холодным. Иконка её статуса тут же стала неактивной. Он представил, как она откладывает телефон, возможно, вытирая слёзы, и понимает, что не в силах его заставить. Эта мысль ранила почти так же сильно, как и его болезнь.
~~~~~~~~
В своей комнате, Хёнджин метался по замкнутому пространству. Была глубокая ночь, а сон и не думал приходить. Его мысли были полны одним человеком — Феликсом. Он скучал. Скучал до боли. Тишина в телефоне была мучительной. Он видел, что Феликс в сети, но сообщений не было. Ни одной глупой шутки, ни одного вопроса «как ты?».
Его охватила волна жгучего самоотвращения. Хёнджин поступил как последний трус, испугавшись угроз матери, и оттолкнул того, кто стал для него самым ярким светом. С громким криком ярости, направленной на самого себя, он с силой швырнул телефон в стену. Устройство с треском разбилось, оставив на обоях тёмную вмятину и паутину трещин на экране.
Но вместе с этим разрушением в нём что-то прояснилось. Словно осколки телефона пронзили его защитную оболочку, и Хёнджин наконец увидел правду, которую так долго отрицал. Его сердце не просто скучало — оно разрывалось от боли за Феликса. Оно не могло биться ровно в мире, где не было его улыбки, которая затмевала солнце. Где не было его сияющих глаз, в которых он тонул с самого первого дня. Где не было этих очаровательных веснушек, которые Хёнджин мысленно соединял созвездиями, и его маленьких рук.
Феликс со своими шутками, навязчивостью, апельсиновым соком и безграничной верой в жизнь стал тем, кто наполнял красками его унылое, серое существование. И Хёнджин, наконец-то, с опозданием, но с абсолютной ясностью понял: он влюблён. И он не собирался сдаваться. Не сейчас, когда осознал, что без своего «Феликса» его мир снова становится чёрно-белым, холодным и бессмысленным.
~~~~
Ранним утром Хёнджин первым переступил порог пустого класса. Он пришёл намеренно рано, с одной-единственной целью — извиниться. В голове он прокручивал возможные сценарии, готовый выслушать любые, даже самые горькие слова в свой адрес.
Спустя полчаса начался урок. Феликс, как обычно, опоздал, но всего на пять минут, войдя в класс вместе с Джисоном. Однако на лице Феликса не было той сияющей, беззаботной улыбки, которую Хёнджин так любил. Джисон, забыв о недавней размолвке, привычно устроился с Чонином, и Феликсу не оставалось ничего иного, как сесть рядом с Хёнджином.
Феликс молча достал учебник, и его взгляд упал на пакет апельсинового сока, который Хёнджин, не глядя на него, поставил на парту. Феликс лишь грустно посмотрел и закусив губу отвернулся и уставился в конспект. Весь урок Хёнджин провёл в гнетущем дискомфорте, с каждой минутой всё острее чувствуя тяжесть своей вины.
— Сегодня будем делать проект у тебя дома? — тихо спросил Хёнджин, когда учитель отвернулся к доске.
Феликс посмотрел на него, и в его глазах не было прежнего тепла.
—Да, — коротко и холодно бросил Феликс и снова углубился в записи.
Хёнджин лишь молча наблюдал за ним, понимая, насколько глубоко его слова ранили того, кто всегда относился к нему с такой открытостью.
~~~~~~~~
Высидев все семь уроков в тягостном молчании, они направились к дому Феликса. Обычно их дорога домой была наполнена смехом и болтовнёй, но сегодня было тихо и Хёнджину это было невыносимо.
~~~~~~~~
Наконец они оказались в комнате Феликса. Феликс, войдя, заметил на кровати разбросанные документы и, с выражением паники на лице, быстро собрал их и сунул в ящик стола.
—Вот чёрт... Надеюсь, мама не видела, — прошептал Феликс себе под нос.
Хёнджин мельком уловил его беспокойство и, желая разрядить обстановку, с лёгкой улыбкой пошутил:
—Что, Феликс, скрываешь свидетельство о своём секретном таланте?
Но Феликс лишь коротко взглянул на него и, опустив глаза, сказал:
—Давай просто начнём проект.
Хёнджин сжал губы и молча подсел к нему за стол. Они работали сосредоточенно, и Хёнджин впервые видел Феликса таким — серьёзным, собранным, полностью погружённым в дело. И посреди этой работы, когда Феликс что-то увлечённо объяснял, Хёнджин не выдержал.
— Прости меня, Феликс, — тихо, но чётко проговорил Хёнджин, прерывая его на полуслове. — Пожалуйста, прости за те слова. Я не хотел ранить тебя.
Феликс замер. Его пальцы разжались, и карандаш с тихим стуком покатился по столу. Феликс медленно повернулся к Хёнджину и поднял на него глаза. Взгляд Хёнджина был глубоким и печальным.
— Правда, прости меня, — продолжал Хёнджин, не в силах выдержать этот взгляд и опустил глаза. — Прости, что я такой ужасный друг. Мне правда безумно жаль.
— Хёнджин... — тихо произнёс Феликс.
— Феликс, пожалуйста... — умолял Хёнджин, глядя в стол.
— Хёнджин! — Феликс уже не сдержался, и в его голосе прозвучала не злость, а отчаянная мольба.
Хёнджин заставил себя поднять взгляд. И тогда он увидел на лице Феликса, ту самую улыбку. Сначала неуверенная, дрожащая в уголках губ, а затем — всё более широкая и светлая, та самая, что могла осветить даже самую тёмную комнату.
Сам не понимая, что делает, движимый порывом, который был сильнее разума, Хёнджин протянул руку. Его пальцы с предельной осторожностью прикоснулись к щеке Феликса. Хёнджин нежно провёл по коже подушками пальцев, словно боясь стереть эту хрупкую, драгоценную улыбку, чувствуя под своей ладонь её тепло — тепло, которое он чуть не потерял навсегда.
Феликс замер. Нежные пальцы, ласкающие его щеку, вызвали ответную волну тепла, разлившуюся по всему телу, и сердце в груди забилось в бешеном ритме, оглушительно стуча в ушах.
Хёнджин не отрывал взгляда, словно боялся, что образ перед ним вот-вот растворится. Взгляд Хёнджина медленно скользнул вниз, с глаз Феликса на его губы — чуть приоткрытые, влажные от сдерживаемого волнения. В воздухе повисло невысказанное желание. Рука Хёнджина медленно сползла с щеки, погладила линию челюсти и остановилась на шее, чувствуя под пальцами учащённый пульс.
Хёнджин приблизился. Медленно. Осторожно. Давая Феликсу каждый миг, чтобы отстраниться. Но Феликс не двигался, его дыхание смешалось с дыханием Хёнджина. И вот, наконец, их губы встретились.
Первый поцелуй был нежным, — просто прикосновение, пробуждающее тысячи искр под кожей. Но затем сдержанность рухнула, сметённая накопившимся напряжением, тоской и осознанием. Хёнджин глубже погрузился в поцелуй, вставая со стула и наклоняясь над Феликсом. Поцелуй стал глубже, страстнее, полным немого вопроса и таким же немым ответом.
Нехватка воздуха заставила их оторваться, обоих тяжело и часто дышавших. Феликс инстинктивно приподнялся, а Хёнджин все еще держал его лицо в ладонях, их лбы соприкоснулись. Они были так близко, что могли чувствовать жар друг от друга.
Внезапно Хёнджин отошёл, словно обжегшись. Он закрыл глаза, сжав зубы, и опустил руки.
—Прости, Феликс, я не должен был...
Но Феликс перебил его, и в его глазах горел не упрек, а вызов и полная готовность.
—Продолжай.
Одно слово было достаточно. Осторожность испарилась. Хёнджин быстрыми шагами снова приблизился к нему. Одной рукой он уверенно обхватил талию Феликса, прижимая его к себе, а другой мягко, но властно взял его за подбородок, снова находя его губы своим поцелуем. На этот раз в нем не было тени неуверенности — только жар и уверенность.
Феликс, покоренный его напором, делал шаги назад, пока его ноги не наткнулись на край кровати. Он мягко опустился на спину, на мгновение разорвав поцелуй, чтобы перевести дух. Хёнджин последовал за ним, опускаясь сверху, опираясь на руки, поставленные по обе стороны от головы Феликса, поймав его запястья и мягко прижимая их к матрасу. Он смотрел вниз, в распахнутые, полные доверия и возбуждения глаза Феликса, ища в них последнее подтверждение.
И снова их губы встретились в глубоком, влажном, исследующем поцелуе. Хёнджин, мягко, но настойчиво раздвинул его колени, встроившись между ними. Феликс непроизвольно вздохнул, и тихий, сдавленный стон затерялся в их поцелуе. Феликс открыл глаза, и его взгляд, затуманенный наслаждением, снова встретился с горящим взглядом Хёнджина. В этом взгляде не было ничего, кроме взаимного желания и полного растворения друг в друге, где все слова были уже лишними.
Медленное, ритмичное трение их тел, разделённое лишь тонкой тканью джинс, заставило Феликса выдохнуть короткий, сдавленный стон. Звук был таким тихим, таким искренним, что Хёнджин почувствовал, как его собственное тело откликается на него волной жара.
— Господи, ты сводишь меня с ума, Феликс, — его голос был низким, хриплым от желания, губы в сантиметре от уха Феликса, всё ещё прижимая его запястья к матрасу. Он хотел слышать каждый его звук, каждый вздох.
Губы Хёнджина покинули ухо и перешли на шею Феликса — нежные, исследующие поцелуи, которые заставляли того выгибаться. Пока его рот был занят, его руки нашли пряжку ремня Феликса, а затем и свою собственную. Хёнджин оторвался от Феликса, чтобы снять с себя футболку, и на мгновение Феликс застыл, его взгляд скользнул по обнажённому торсу Хёнджина, по рельефу мышц, освещённому мягким светом комнаты.
Хёнджин вернулся к нему, и теперь, когда их кожа соприкасалась без преград, ощущения стали в тысячу раз острее. Он поймал взгляд Феликса — тёмный, полный доверия и ответного желания. Медленно, Хёнджин помог Феликсу снять его футболку, а затем избавился от остатков их одежды, сбрасывая джинсы и боксеры на пол.
Пока Хёнджин освобождал его от последних деталей гардероба, Феликс не оставался пассивен. Его губы приникли к горячей коже Хёнджина — к плечу, ключице, груди. Он оставлял на ней влажные, горячие следы поцелуев и один тёмный, заметный засос на грудной клетке, от которого Хёнджин сжал зубы, чтобы не застонать, глядя сверху на его светлые волосы.
Феликс поднял глаза, и их взгляды встретились. Хёнджин снова навис над ним, и его рука скользнула между их тел, пальцы нашли вход и осторожно, приготовительно провели по нему, готовя его. Он смотрел в глаза Феликсу, ища и получая безмолвное, но безоговорочное разрешение в его кивке.
Когда Хёнджин приставил свой член к его входу, Феликс инстинктивно прогнулся, и по его лицу промелькнула тень напряжения. Хёнджин тут же замедлился. Он не стал торопить события. Вместо этого он снова опустил голову, осыпая шею и лицо Феликса поцелуями, его руки ласкали его бока, бёдра, успокаивая и возбуждая одновременно. Он шептал ему что-то нежное, пошлое — ободряющие слова, смешанные с признаниями.
И тогда, когда тело Феликса наконец расслабилось и открылось, Хёнджин медленно вошёл в него до самого основания. Они оба замерли на мгновение, слившись воедино, их тяжёлое дыхание было единственным звуком в комнате.
Первый осторожный толчок заставил Феликса тихо застонать. Второй — громче, и его тело изогнулось в дугу, обнажая шею, и Хёнджин не удержался, чтобы не прильнуть к ней губами. С третьим толчком они нашли свой ритм. Хёнджин двигался глубоко и размеренно, каждый раз находя нужную точку, от которой сознание Феликса уплывало. В ответ пальцы Феликса впились в его широкую спину, оставляя на коже красные дорожки. Эти царапины, словно когти дикого кота, сводили Хёнджина с ума, заставляя его двигаться резче, глубже.
Феликс стонал, его глаза закатывались, он кусал губы, а потом и ключицу Хёнджина, оставляя новые засосы на его коже. Это была буря ощущений — боль, наслаждение, полное слияние. Хёнджин, чувствуя нарастающую волну, ускорился, его движения стали более отчаянными, погоня за совместной разрядкой.
Когда кульминация накрыла Хёнджина, он с рычащим стоном погрузился в Феликса в последний раз, заполняя его спермой. Тело Феликса затряслось в мощной судороге наслаждения, он крикнул, зарывшись лицом в шею Хёнджина.
Хёнджин осторожно вышел из него, с мягким, хлюпающим звуком, и рухнул рядом, полностью опустошённый. Они лежали на спине, плечом к плечу, их груди тяжело вздымались, пытаясь поймать воздух. Комната была наполнена их совместным дыханием, смешанным с тихим, довольным вздохом Феликса. Ни слова не было сказано, но в тишине между ними звучало всё.
Они уснули, сплетённые в объятиях, в полной тишине, нарушаемой лишь их синхронным дыханием. Прошло несколько часов, и Феликс медленно вышел из глубокого сна, было уже темно. Феликс лежал на боку, а Хёнджин прижимался к нему сзади, крепко обвив его руками. Его лицо было уткнуто в шею Феликса, и каждое его спокойное, ровное дыхание отдавалось тёплым покалыванием на его коже. В комнате царил мир, полный и совершенный.
Именно в этой тишине Феликс уловил другой, настойчивый звук — тихое, но раздражающее жужжание. Телефон Хёнджина, валявшийся на полу среди разбросанной одежды, вибрировал каждый раз.
Феликс осторожно, стараясь не потревожить сон Хёнджина, потянулся вниз. Пальцы едва коснулись телефона, и он поднял устройство. Экран осветил его лицо в темноте, и на нём горело уведомление.
Сообщение от матери.
Он провёл пальцем по экрану, и его сердце, ещё секунду назад такое спокойное, резко и тяжело упало. Текст был коротким, как удар кинжалом, и таким же холодным:
«Через месяц твоя свадьба, а ты шляешься где попало. Только не смей говорить, что на дополнительном. Мне уже сообщили, что тебя там нет.»
—
2386 слов