6 глава
Эля звонит Карасёву в третий раз, проклиная наивность. Гудки обрываются:
«Занят, харэ трезвонить».
Левицкая швыряет трубку, выдыхая гневно. Подонок. Наврал. Нужно было сразу искать механика среди своих, а не радоваться помощи с барского плеча, обтянутого чёрной кожей. Усмехаясь над собой, Элла обзванивает всех знакомых: журналисты, писатели, поэты, машин не знают. Максимум - писать о них могут да из журналов вырезать.
«Занят...» - пульсирует в висках, когда на пороге квартиры Элла видит огромного лысого бугая под потолок. Он стеснительно для своих габаритов представляется:
- Жорик. Тачку покажи.
Жигули, за которыми отец Эллы отстоял в бесконечной десятилетней очереди, тихо дремали в тесном закутке двора. Машину к дому пригнали Маринины знакомые - те самые, с кем мать разъезжает по всевозможным выставкам: поездки выходят удачные, материала для статей привозят мешками, а заодно пополняют записные книжки новыми телефонными номерами. Вот только заглянуть под капот семейной реликвии никому из них, так и не пришло в голову.
Пока бугай возится в «кишках» Жигулей, утопая по локоть в масле, Элла безуспешно пытается вытянуть из него, где Карасёв и почему вместо него пришёл Жорик. Тот отзывается односложным бурчанием про «дела» и ещё глубже ныряет носом во внутренности машины, давая понять, что разговор окончен. Элла остаётся с ощущением, что главное ей так и не сказали.
По городу быстро разнеслась весть, что «хозяина города» Жигалина застрелили у него же в особняке. Услышав это, Элла, едва осмыслив фразу до конца, судорожно вцепилась в телефон и принялась раз за разом набирать номер Карасёва, до животного ужаса боясь услышать в трубке чужой сухой голос с подтверждением гибели. Воображение тут же дорисовало Петьку, лежащего лицом вниз с пулей в голове. От этой картинки внутри поднялась жгучая, выжигающая боль, переходящая в почти физическую агонию. Слёзы сами катились по щекам, дыхание сбивалось, будто её загнали в угол и лишили права что‑то изменить.
Когда в трубке, наконец, прорезался знакомый, хриплый, почти рявкающий голос. Он на миг оглушил Эллу так, что она онемела, не веря, что это действительно он. Радость ударила в голову, как кислород после удушья, - и тут же была смыта ледяным душем короткого:
- Занят я. Харэ трезвонить. - И гудки.
Живой. Это главное. А всё остальное... остальное он получит от неё лично. Значит, не пуля достанет, так Элла сама его, когда‑нибудь придушит за то, что две недели не соизволил подать знак и только нервы ей вымотал, засранец.
И всё‑таки хорошо, что Карасёв не приехал сам. Скандала он бы точно не избежал. Элла уже закипала, прокручивая в голове будущий разговор. А у неё и без того забот целая кастрюлька, чтобы ещё и на этого прохиндея распылять остатки сил.
- Тачку в сервис отгоню, - вытирая о тряпку чёрные от масла руки, говорит Жорик и с глухим стуком захлопывает капот. - По-хорошему ей бы уже на металлолом, отъездил своё жигулёнок, - бугай почти ласково хлопает «Жигули» по крыше. - Неделю потерпишь?
Элла молча кивает и протягивает ему ключи.
- Базара ноль, Петьке потом отдам, - гремит он связкой, неуклюже устраиваясь за рулём. Кожа под ним жалобно поскрипывает, сиденья тихо постанывают.
- Сколько ремонт выйдет? - не выдерживает Элла.
Жорик смотрит на неё с неподдельным удивлением, пару секунд не моргая, а потом насмешливо крякает. По этой физиономии ясно: цену он будет обсуждать только с Карасёвым, а её вопрос его скорее забавляет, чем настраивает на серьёзный разговор. Эллу это ощутимо задевает, она уже открывает рот, чтобы продолжить, но Жорик режет коротко:
- Мужики разберутся, - басовито роняет он, поворачивая ключ в замке зажигания.
Мотор сипло заводится. Машина, кряхтя выхлопной трубой, медленно выползает из двора. Почти сразу из тени арки бесшумно выныривает чёрная иномарка и, выдерживая дистанцию, скользит следом.
***
Пролёт. Ещё пролёт. Ступеньки мелькают под ногами, исчезают по две за шаг, растворяются в сером колодце подъезда. Руки скользят по холодным перилам, помогая не завалиться, когда она почти прыжками летит вверх, перепрыгивая через ступени. Ещё один пролёт - позади, и вот уже долгожданная последняя лестница.
Нельзя тормозить. Но лёгкие предательски сводит, в груди жжёт. Элла на секунду врезается спиной в серую стену с облупившейся краской, уставив взгляд в знакомую дверь, как в цель.
Почти не приходя в себя, Левицкая рвётся с места, преодолевает последние ступени и обрушивает кулаки на дверь - громко, отчаянно, до боли в костяшках. Элла слышит женский бубнёж за дверью, щёлкает замок, створка приоткрывается, и на девушку недовольно смотрит рыжая хозяйка. Узнав незваную гостью, Флора Борисовна меняется в лице. Глаза сразу теплеют.
- Эллочка, что случилось? - взъерошенный вид Левицкой заставляет её сбиться с дыхания.
- Юра! - вместо приветствия кричит Элла в глубину коридора.
Из недр квартиры появляется Юра, на ходу застёгивая рубашку. Он ещё не понимает, что происходит, но по Эллиному покрасневшему лицу, хвосту, сбившемуся набок, и наспех накинутой курткой, уже ясно: всё очень плохо.
- Юра... - Элла, не обращая внимания на Флору, бросается к нему. - Скажи, что ты знаешь, где Родя? - она вцепляется ему в плечи и начинает трясти, будто может вытрясти из него нужный ответ.
Ресницы слиплись от слёз, по щекам потекла тушь, оставляя чёрные размытые кляксы у глаз. Юра молча мотает головой: он не видел Родиона почти неделю - с того самого отвратительного разговора в библиотеке. Он тогда сорвался и наорал на Родиона за то, что тот свёл свою мать и Юриного отца «поболтать», а в итоге два застарелых алкаша спелись, уехали на дачу и там спиваются в своё удовольствие.
Тогда Юра захлёбывался криком. Обвинял Родиона, что тот подлил масла в костёр родительской зависимости. И Юра фактически подсунул бутылку отцу и лишил себя последних шансов вытащить его. Булкин вылетел из читального зала разъярённым, швырнув в ответ, что Родион сам себе враг и идиот. С тех пор библиотекарь словно испарился.
- Позвонили из ДК... сказали, что он уже несколько дней не... появляется, - выдавливает из себя Элла, всхлипывая, пока Флора Борисовна вкладывает ей в дрожащие пальцы стакан воды. Руки трясёт так, что жидкость дрожит, покачиваясь у самого края. - В... в общаге тоже не... живёт, - её буквально колотит.
Элла делает несколько мелких глотков, вода всё равно проливается, стекает по стеклу и капает на куртку, оставляя тёмные мокрые пятна.
- Может... он у девушки? - хрипло всхлипывает она, поднимая на Юру полной надежды, почти детский взгляд. Тот только тяжело качает головой: Родя - одиночка, у него и «девушка» как стабильное понятие отсутствует.
- Больницы, морги, обзвонила? - тихий, но точный вопрос Флоры повисает в воздухе, как приговор. На секунду в комнате становится слишком тихо, и только рваный, надрывный всхлип Эллы разрезает эту тишину. В животе будто что‑то рвётся: её сводит от ужаса перед тем, что брат мог попасть под машину, слететь с лестницы, свернуть себе шею где‑нибудь в подворотне. Она резко мотает головой - и слёзы, не выдержав натиска, вырываются из неё уже сплошным потоком.
- Вите набрать надо, - спохватывается Флора Борисовна и тянется к потрёпанной записной книжке возле телефона. Она смачивает палец и быстро листает плотные страницы с номерами, шуршание бумаги режет тишину.
Тихое «нет, нет, нет», едва слышное, только по губам читаемое, срывается у Эллы. Она почти не соображает, что происходит, лишь чувствует, как Юра уже натягивает кроссовки, на ходу хватает куртку и подталкивает её к двери.
- Я, кажется, знаю, где он может быть, - быстро тараторит он, выпуская её в подъезд. - Мам, мы скоро! - кричит через плечо. - Вите звякни и больницы‑морги тоже обзвони, ладно?
Дверь захлопывается, оставляя Флору один на один с аппаратом. Она недовольно, но решительно принимается крутить диск телефона, выстукивая цифры, а в коридоре уже гулко отдаются по ступеням их торопливые шаги.
Элла пулей несётся вниз по лестнице, так что воздух свистит в ушах, и Юра едва успевает перехватить её на пролёте, ухватив за рукав. Элла по инерции делает ещё шаг, чуть не падает - Юрин рывок становится единственным тормозом.
- Погоди, - хрипит он, тяжело дыша, сгибаясь пополам, чтобы поймать воздух. - Мне... мне кое‑что сказать тебе надо.
Элла дышит громко, рвано, будто после забега: грудь ходит ходуном, взгляд впился в него, как в последнюю надежду. Она ловит каждое движение, каждую паузу. Сама в это время нервно отбивает носком по бетонному полу свой нетерпеливый ритм. Каждая лишняя секунда кажется ей преступной роскошью - слишком много времени, которое они сейчас не тратят на поиски Родиона.
- По дороге скажешь, - срывается она и рвётся дальше, но Юра крепче сжимает её рукав, не давая вырваться.
- В притоне он, - выдыхает наконец, опуская глаза. Слово падает между ними, как кирпич. - Только не знаю точно, в каком...
У Эллы за долю секунды с лица смывает все краски, глаза расширяются, наполняясь откровенным ужасом. Она делает шаг назад, нащупывает спиной холодные перила подъезда и тяжело на них опирается, словно ноги перестали держать. Зубами до крови прикусывает губу. Внутри медленно, но неотвратимо сворачивается в тугой ком одно страшное понимание.
- Как давно? - хрипло выдавливает она, не сразу узнавая свой голос.
Юра только пожимает плечами.
О том, что Родион крепко приложился к бутылке, он догадывался ещё с первых недель их знакомства в Доме культуры, когда однажды заглянул в библиотеку за кипятильником. Щуплый, пропахший перегаром библиотекарь в чёрной вязаной шапке лежал, вытянувшись на стульях читального зала, прикрывшись открытой книгой и собственным пальто, и громко храпел. Только приглядевшись, Юра с трудом узнал в этом «экспонате» Элкиного брата.
Несколько раз Родион таскал Юру на поэтические вечера. Неудавшиеся поэты и писатели читали друг другу свои опусы, стенали о грошах за публикации, о том, что искусство умирает, а цензура до сих пор живёт между строк журналов и газет. На деле всё скатывалось к тому, что юные дарования напивались и шатались потом по набережной, скандируя собственные стихи. Не гнушались «товарищи по перу» и весёлым порошком - «для привлечения музы», как они это называли.
Родион к порошку не притрагивался, презрительно называл эту сторону поэтической жизни опальной. При этом постоянно тянулся к серебристой фляжке, где по очереди оказывались водка, коньяк или виски, потихоньку утянутые из материнского бара. На такие мероприятия поэт выбирался часто, особенно после очередной стычки с матерью, которая нависла над ним всем своим существом: давила, распекала, добивала, когда он приносил домой очередной отказ в публикации или возвращался разочарованный ещё одной трещиной в этом бренном мире.
- Поехали, - глухо повторяет Элла, выходя из серого подъезда и уже не оглядываясь, чтобы проверить, идёт ли Юра за ней.
Улица уже утонула в свете фонарей, жёлтые круги ложились на асфальт, а ветер пробирал до костей девушку, вылетевшую из дома в курточке. Тонюсенький материал, сквозь который холод проходил, как сквозь решето, совершенно не грел.
Элла на секунду останавливается у подъезда, отчаянно мотает головой, пытаясь понять, в какую сторону рвануть: город за то время, что её не было дома, оброс новыми забегаловками и подворотнями, и все эти заведения сейчас сливались в одну чужую, враждебную кашу.
Юра выскакивает следом, на бегу захлопывая за собой дверь, уже делает шаг к тёмному тоннелю между домами - и вдруг останавливается, хлопает себя по лбу.
- Чёрт, я же Саше обещал... - разворачивается обратно.
Теперь друга тормозит уже Элла.
- Позвонишь с автомата, - отрезает она, тянет его за собой, но Юра упрямо остаётся на месте.
- Погоди немного, я быстро, - сбивчиво говорит он. - Я только Сашу предупрежу, что опоздаю, и всё.
Элла вскидывает на него взгляд:
- Ты серьёзно? Времени в обрез, вдруг он там уже... рвотой захлёбывается, а ты будешь девушке отзваниваться?
Юра морщится, но голос у него почти равнодушный:
- Родион частенько так пропадает. - Пожимает плечами. - Потом живёхонький объявляется. Минута погоды не сделает.
Челюсть у Эллы едва не падает на асфальт. Она ошарашенно смотрит на друга, шумно выдыхает, и возмущение рвётся наружу, но вместо связных фраз из горла вырывается лишь сердитое шипение.
- И ты ничего мне об этом не сказал?!
- Прости... - он сглатывает. - Я обещал ему.
Толчок прилетает Юре в грудь - Элла бьёт его ладонью, не сильно. Потом ещё раз.
В этот момент она вдруг замечает, как он выглядит: чистая, накрахмаленная рубашка, аккуратные брюки, кроссовки блестят, волосы приглажены и уложены, воротник сидит идеально. Он одет не «побежать по притонам», он одет на свидание.
- Неужели ты друзей ради неё кинешь? - голос дрожит, но слова режут.
Юра мнётся, взгляд уходит в сторону, губы дёргаются, но он молчит. Элла буквально видит его внутренние качели: с одной стороны - друзья, которые были, есть и будут завтра, послезавтра, через год; с другой - хрупкая «лебедь» Саша, и если ей что‑то не понравится, она просто вспорхнёт и улетит, и не поймаешь её больше. И Юра слишком хорошо понимает, что такой шанс может не повториться. У Эллы внутри что‑то ёкает и трескается.
- Почему ты меня второй раз бросаешь, когда мне нужна твоя помощь?! - выкрикивает она, уже не сдерживая ни обиду, ни слёзы.
Юра ошарашенно смотрит на неё, даже делает шаг навстречу.
- Второй?.. - переспрашивает, будто только сейчас понимая, насколько глубоко попал.
Фары бьют в глаза так ярко, что Элла на секунду теряет ориентацию, инстинктивно зажмуривается и делает шаг назад. Резкий гудок только усиливает головокружение.
Дверца машины хлопает, и из темноты раздаётся недовольный бас:
- Ну и хули вы посреди дороги встали? Потрындеть негде, что ли?
К ним вразвалочку подходит Петя, ухмыляясь и оглядывая обоих с головы до ног. В свете фар он сразу замечает заплаканное лицо Эллы и помятый, растерянный вид Юры. Легко коснувшись её плеча, он склоняется, чтобы заглянуть в глаза, скользит взглядом по её не сезонному виду, красным векам - и тут же переводит тяжёлый взгляд на брата:
- Ты чё ей сказал? - голос срывается на рычание.
Он уже делает шаг к Юре, но Элла вцепляется в его руку, разворачивает к себе и тараторит:
- Родион пропал, - выдыхает она, хватая ртом воздух. - Мне нужно в этот... как его? - она бросает взгляд на Юру. - Притон?
Петя глухо хмыкает, сжимает челюсть, но вслух не спорит.
- Поехали, - коротко бросает он и вместе с Эллой оборачивается к машине.
Уже на ходу, перед тем как сесть за руль, Петя вскидывает руку:
- Адрес!
Юра выпаливает улицу и номер дома. Петя кивает, ныряет в салон, хлопает дверцей. Через пару секунд чёрная машина, рванув с места, исчезает за поворотом, оставив Юру в световом хвосте фар.
***
- ...ну такой, щуплый, в шапке и пальто, вылитый чушпан, Родионом кличут, - Петя, полулёжа на сиденье, вальяжно втирает в трубку, перечисляя приметы, по которым братва должна прошерстить пару притонов. Мало ли, в каком из них на этот раз отрубился мутный интеллигент. - Ага, да. Нет, на нарика не похож. Упоротый - да, но не в этом смысле. Не, сопротивляться не будет... Ага. Ну всё, Ряба, давай.
Он швыряет телефон на панель и кладёт ладонь Элле на колено, слегка сжимая через тонкий трикотаж.
- Не дёргайся, найдём твою потеряшку, - криво улыбается, чтоб подбодрить. Ласково хлопает уже чуть выше колена и возвращает руку на руль. - Чё, давно так бухает?
Элла снова начинает нервно трясти ногой, как только Петина тёплая ладонь исчезает с колена. Она упрямо вглядывается в темноту за стеклом, где дорога рвётся на участки жёлтого света от фонарей, и машинально считает освещённые окна в домах каждый раз, когда они притормаживают на светофоре.
- Понятия не имею, - наконец выдыхает она. - Ни Юрка, ни сам Родик ничего толком не говорили. Тоже мне, заговорщики. Я ведь обоих просила: что‑то случится, или вдруг станет совсем плохо, или ещё чего - сразу мне писать. А я полтора года как в вакууме. Меня пичкали сказками. Зачем? Всё равно узнала.
Она сглатывает, сжимает пальцы в кулак.
- Приехала - как в дур дом какой‑то, - глухо продолжает. - Мать с братом как кошка с собакой в прошлую встречу только и делали, что цапались. Родион с фляжкой не расстаётся, мать бар опустошает. Сын у неё пропал, а она на даче с бутылкой обнимается. - Элла кривится. - Я ведь Юру просила за ним приглядеть. Чуть-чуть. Почему он молчал?
Слова срываются всё быстрее, как будто она боится остановиться и остаться один на один со своим страхом.
В салоне пахнет тёплой кожей и въевшимся табачным дымом: воздух густой, тянет в горле, стекло чуть запотело от разницы температур. Петя одной рукой крутит руль, другой нащупывает крутилку печки, добавляет жар, и из дефлекторов сразу дует тёплым воздухом на её промёрзшие колени. Кудряшки на затылке слегка пружинят, когда он кивает, отбрасывая тень на щёку.
- Да просто не хотели, чтоб ты переживала, - наконец бросает он, скользнув по ней боковым взглядом из‑под ресниц. - Да и не стукач Юрец.
Элла сидит, вжавшись в спинку скрипучего кожаного кресла, куртка впитала уличный холод, от ресниц ещё не до конца обсохли чёрные потёки туши. Она снова начинает выбивать пяткой по полу нервный ритм, упрямо глядя вперёд, где фонари растягиваются в смазанные дорожные блики.
- Это не стукачество, - глухо отвечает она. - Это беспокойство за родных.
Петя усмехается, уголком губ, не отрывая взгляда от дороги, но на секунду всё же кидает на Левицкую короткий, цепкий взгляд.
- А ты, значит, прям всё-всё рассказывала, да? - лениво, но в голосе слышится внимательная насмешка.
- Рассказывала! - упрямо отзывается она. - С подробностями. И как тяжело было, и как язык через силу давался, и как на стажировке всё через одно место шло. Про всё. Про чувства тоже.
Петя фыркает, перехватывая руль поудобнее; кожа под его пальцами тихо поскрипывает.
- Ну‑ну, - тянет. - Как в клубах до утра зависала и на этих своих пидорских вечеринках коктейли хлестала - это да. А про «чувства всякие» я чё‑то не припомню.
Элла уже открывает рот, чтобы огрызнуться, и вдруг осекается. Про гейскую вечеринку, на которую её случайно занесло, она рассказывала только Юре - в письме. И Юра точно не из тех, кто пойдёт пересказывать такое Пете.
Она медленно переводит взгляд на Карасёва. Тот демонстративно смотрит вперёд, подбородок упрямо выставлен. Руль он сжимает так, что костяшки пальцев белеют, жилистые кисти выглядят ещё грубее.
- Ты... нашу переписку с Юрой читал? - голос звучит тише, чем хотелось бы. - Бессовестный!
У Пети дёргаются скулы, щека ходит ходуном, как будто он сдерживает мат. Он на долю секунды моргает дольше обычного, взгляд срывается с дороги и тут же возвращается - и этого хватает, чтобы понять: попал. Карасёв сам слышит, как выдал себя, и уже поздно делать вид, что нет.
- Я хотел знать, что у тебя там всё в порядке, - бурчит, не глядя на неё, и кудряшки на затылке нервно шевелятся, когда он чуть наклоняет голову вперёд.
Эллу внезапно прорывает истерический смех - резкий, нервный, совсем не весёлый.
- Или позлорадствовать, что плохо? - она разворачивается к нему почти всем корпусом, вглядывается в профиль, и смех уходит, остаётся только обида.
Петя чуть сильнее давит на газ, машина дёргается вперёд, колёса подскакивают на ухабе. Эллу встряхивает в кресле - будто его раздражение на секунду вырывается в манере вождения.
- Если бы было плохо, я бы приехал и всё разрулил, - произносит он упрямо, не отводя взгляда от дороги.
- Ага, - Элла усмехается уже без смеха. - Прилетел бы первым рейсом... ой, нет. - Ладонью шлёпает по передней панели машины, потом по двери, подчёркивая каждое слово. - На своей «бэхе» границу бы штурмовал, невыездной ты наш, - хмурится Элла, совсем отворачивая голову. - Юра хотя бы писал.
Она произносит это нарочито тихо, с сожалением и обидой, и в салоне повисает густая пауза, в которой стучит только мотор и её сбившееся дыхание. Несколько секунд Петя молча жмёт на газ, играет жевалками, взгляд цепляется за дорогу, но злость только нарастает. В какой‑то момент Карасёв резко дёргает рычаг, бьёт по тормозу - машину бросает к обочине.
Петя глушит тачку и почти вываливается наружу. Одним рывком выдёргивает сигарету из мятой пачки, чиркает зажигалкой так, что пламя чуть не лизнуло пальцы, и делает несколько злых затяжек подряд. Элла остаётся в салоне, сжавшись, чувствуя, как диалог пересекает ту самую черту, за которой начинается уже не просто ссора.
Дверь со стороны Эллы рывком открывается, Петя наклоняется к ней, глаза прищурены, голос хрипит от дыма и злости:
- Не, ну давай, скажи мне в лицо, - цедит. - Чем Юрка-то лучше меня, а?
- Петя, хватит, - устало отстреливается Элла, не поднимая взгляда. - И не начинай опять эту шарманку.
- Не, подожди, - он не отступает, будто его, наконец, прорвало. - Он же у тебя прям мужик мечты, да? - издёвка в голосе. - Ты хоть знаешь, что твой Юрочка до тринадцати лет один в комнате спать боялся? Я с ним ночевал, чуть ли не в одной постели. Юрка темноты боялся и мать во сне звал. Вон, до сих пор с Русланчиком комнату делит.
Теперь понятно: он задет сравнениями с братом, и эта тема у него давно зудела, просто сейчас выстрелила.
- Низко, Петя, - она косится на него снизу вверх, почти не поворачивая головы, только зрачки скользят в его сторону. - Так о брате говорить. Он мне друг.
- Был да сплыл, - огрызается Петя, резко втягивая дым так глубоко, что кончик сигареты вспыхивает алым. Он выдыхает через нос, табачный дым тяжёлым облаком расползается в салон. - Вот сейчас, где твой друг? - он подаётся ближе, опираясь рукой о крышу. - Почему не поехал поэта выручать? Потому что вы ему на хер не сдались, пока у него матрёшка ноги раздвигает. Погоди, бабёнка его бросит - в ногах у тебя валяться будет, чтоб простила. И ты простишь. Он же, сука, святой!
Элла медленно разворачивает к нему плечо, но не до конца, сидит как бы боком, будто готова в любой момент отпрянуть. Пальцы вцепились в край сиденья, костяшки побелели, под рёбрами кипит злость, а поверх - тонкий слой холодного страха: он слишком близко, слишком резок.
- Это сейчас при чём? - голос выходит ровным, ледяным, хотя сердце стучит в горле.
- Притом, - он тычет себе в грудь, ногтями царапая по ткани куртки, - что как только херово - ты к нему. Писать, ныть, советы просить. А я кто? - он кивает в сторону дороги. - Таксист по вызову? Сейчас тоже - звонишь не мне, а Юрцу. А ко мне уже потом, когда тот слился. Слабо было сразу Петюне набрать?
Он пытается поймать её взгляд, наклоняется ещё ближе, тень от его кудрей падает ей на лицо. Элла отводит глаза к окну, вглядывается в чёрный куст за стеклом, потому что есть дурацкое ощущение: встретится с Петей взглядом - и Карасёв сорвётся.
- Ты две недели трубку не брал, если забыл, - огрызается она, с усилием разжимая пальцы на сиденье. - Прикажешь сидеть и дожидаться, пока ты соизволишь мне помочь?
Петя коротко фыркает, открывает дверь шире и сплёвывает на дорогу, каблуком затирая плевок. Сигарету выбивает из пальцев резким движением - окурок летит в сторону.
- Ну если Юрка у тебя такой золотой, чё ты тогда ко мне побежала, а? - рычит он, снова нависая в проёме двери. Вены на шее проступили, челюсть сжата. - В тот день. Когда этот мудак волосатый тебя раком поставить хотел. У меня помощи просить прискакала, потому что знала - Юркой только голубей пугать.
Она какое‑то время просто смотрит мимо него - на его плечо, на ворот куртки, лишь бы не в глаза. Внутри всё дёргается, но голос, когда она, наконец, говорит, получается тихим и неожиданно спокойным:
- Ошибаешься, Петенька. Я не просила у тебя помощи. - Она всё‑таки поднимает глаза, коротко встречает его взгляд. - Ты сам мне помог.
Петя щурится, словно от яркого света, долго пристально смотрит на Эллу, пытаясь считать с лица что‑то ещё. Потом резкий фокус в глазах гаснет, он отходит на полшага, косит взгляд в сторону, туда, где за обочиной темнеют многоэтажки, и будто проваливается в морозный девяносто первый год.
Мой телеграм канал https://t.me/lumixxlux