5 глава
Размеренный бег. Ему вторит дыхание. Раз, два, три. Вдох. Раз, два, три. Выдох. В боку покалывает, но Эля не замедляет бег, держит скорость. Это третий круг. Первый она пробежала быстро, чуть ли не рысью. На втором - дыхание начало подводить, сбилось, стало рваным. Ноги постепенно обволакивала усталость. Третий круг выстрелил в бок острой болью. Но Элла Левицкая сдаваться и отдыхать не собирается. Мчит на автомате по дороге через парк.
Под подошвой кроссовок хрустят мелкие веточки. Из наушников гремит музыка, заставляя девушку подстраиваться под бешеный ритм и ускоряться. В новом модном спортивном костюме, купленном в Риге, жарко, и Элла расстёгивает яркую олимпийку. Под верхней одеждой - короткий топик. Холодный воздух пробегает коже, вызывая мурашки.
Элле нравится бег. Ещё со школьной скамьи пробежки вокруг дома или на футбольном поле приносили радость и структурировали мысли. Это мгновение, в котором существуешь только ты и асфальт. Ах, да ещё и песни, гремящие из плеера.
Левицкая нарезает круги в парке почти каждый день. Иногда к ней присоединяется Виктор. Правда, он так улепётывает по тропинкам, что Элла, даже поддавшись спортивному интересу, быстро сдаётся. Витю не обогнать. Юрку же из постели вытянуть невозможно. Он совершенно не создан для спорта.
Сегодня она одна и рада этому. Настроение так и не появилось. Эля почти не спала. Ворочалась в кровати, пыталась найти удобное положение. По сто раз взбивала подушку и переворачивала холодной стороной к себе. Натягивала одеяло под горло, а потом сбрасывала на пол. Ничего не помогло провалиться в сон. Мысли все вились в прошлом.
В Карасёве.
Она без передышки прокручивала весь их роман, выискивала и вытаскивала наружу все отвратительные поступки Петьки, упорно игнорируя ласковые слова, бескорыстную помощь и романтические поступки. Вычеркнуть, вырезать, испепелить в памяти, чтобы не гремело внутри, когда он смотрит на неё.
Невыносимо видеть его довольную морду при встрече. Каждый раз, выходя из подъезда, она боится, что Петька караулит и придётся с ним разговаривать. Он словно шторм, появляется из ниоткуда и непонятно, что с собой несёт: то ли обольёт ледяной водой, то ли разрушит всё под корень.
Ей казалось, что смена города, обстановки и новые знакомства сотрут прошлое, оставив в памяти лишь едва уловимый шлейф дворового романа. Не зря говорят: с глаз долой, из сердца вон. Подумаешь, какая-то школьная любовь - с кем не бывает? Главное - с головой окунуться в новую, зарубежную жизнь, поддаться авантюризму, собрать горсть приключений и чужих поцелуев. Потихоньку по чуть-чуть, Карасёв с его наглой улыбкой, пошлым парфюмом и сальным флиртом должен исчезнуть из памяти, и тогда Элла освободится.
Элла старалась, честно. Заводила приятелей, кокетничала с симпатичным соседом по лестничной клетке, даже завела роман с фотографом Янисом, который подрабатывал в редакции, пока учился в художественном институте. Он элегантно матерился на французском и читал ей стихи латышских поэтов. Раз за разом ей казалось, что лёгкие наполняются свежестью свободы, а сердце бьётся всё бодрее, отзываясь новым, свободным ритмом.
А потом приходило письмо от Юры, и она вновь проваливалась в воспоминания. Вычитывала каждую букву, задумывалась о двойном смысле фраз и искала, рыскала, как лисица в снегу притаившуюся мышку, упоминание или хотя бы словечко о грёбаном Петьке. Но Юра - надёжный друг - осторожно обходил тему, тщательно взвешивая каждое слово, чтобы даже намёка на старшего брата в переписке не возникло. Элла не понимала, почему её так раздражало то, что она не узнала и не смогла позлорадствовать над страданиями Петеньки. Она также не могла осознать, почему ей всё ещё было небезразлично. После волнения, гнева и стыда она решала, что всё происходит к лучшему, и, возможно, их пути больше никогда не пересекутся. Любовь медленно угасала... До её возвращения к родным пенатам.
Переступив порог тёти Флориной квартиры и увидев чёрную куртку, она словно сломала невидимый тумблер, охранявший от воспоминаний. Они нахлынули на неё потоком, оставив сырой и беззащитной. А сколько бы она ни пыталась починить этот тумблер, он больше никогда не заработал.
Лёжа на кровати и водя пальцем по узорам ковра, прибитого к стене для тепла, Элла боялась признаться себе, что скучает по Петьке. Если Карасёв снова навалится на неё со своей любовью, она не выдержит и простит его. А это значит - предаст себя, свою боль и достоинство. Эта мысль пугала её сильнее всего. Еле-еле дождавшись первых лучей в спальне, она выскочила на холодный асфальт.
Плёнка в кассете заканчивается, и плеер отключается. Элла переходит на черепаший бег, чтобы перевернуть кассету. Краем глаза она замечает чёрную машину, подъезжающую к тротуару. Из салона звучит отборный мат, перекликающийся с хохотом. В окне заднего сиденья мелькает знакомая кудрявая голова.
- Физкульт-привет, Элюня! - голосит Карасев.
Щёлкает дверь, и он чуть не вываливается на дорогу. Элла машинально делает шаг назад, когда Петька, кое-как держась за дверь, выползает на свободу из душного кожаного салона. Голые плечи, растянутая угольная майка и косуха, которая сползла на локти, дополняют дикую улыбку и стеклянные глаза парня.
Под его взглядом ей становится неуютно и неприятно. Вдобавок из машины с интересом зыркают ещё трое, не особо скрывая перешёптывания.
Плеер мигом засовывается обратно в карман, а молния олимпийки закрывает обзор на точёную девичью фигуру, оставляя её в мешковатом спортивном костюме. Карасёв расстроенно фыркает на эти действия, переводя взгляд с груди на лицо девушки.
- Ты бегаешь, что ли, по утрам? - ехидно спрашивает он. - Молодец! Подвести?
Он шатается, будто в лодке. Пытается стоять ровно, глубоко и устало вздыхает, облизывает губы. Все его движения и несвязная речь пугают девушку. Петя явно не в адеквате: то ли пьяный, то ли под веществами. Ей всё равно, нужно правильно оценить обстановку, чтобы как можно быстрее ретироваться.
- Нет, спасибо, Петь.
Она дежурно улыбается, отступая на шаг. Карасев замечает это и чуть двигается вперёд, всё ещё держась за дверь. Внутри салона гогочут его приятели. Все они - бугаи с лицами, искорёженными жизнью и кулаками, облачённые в скрипучую кожаную чешую и в поблескивающее грязно-жёлтым золотом цепи, с живым энтузиазмом таращится на них, как на представление в цирке.
- А чё так? Брезгуешь?
Петька лицо хмурит, губы поджимает. От холода ёжится, но куртку на плечи не натягивает. Нервно по одежде пальцами пробегает, что-то выискивая. Радуется, когда находит мятую белую пачку. Сигаретку вытягивает. Не закуривает, в пальцах вертит, ответа ждёт.
Она видела его разным: усталым, побитым, пьяным, счастливым, гордым, но никогда не опасным. Карасёв вспыльчивый, но отходчивый. Раньше она умела себя вести с ним: вовремя молчать, когда необходимо, приласкать, если нужно. Вспышки ярости её раздражали, но не пугали. Но теперь...Элла не может предугадать его поведение, особенно после недавних слухов.
Город пылает новостью о перестрелке на похоронах. Все, кого Эля встречает за последние сутки, взахлёб смакуют подробности трагедии местной группировки. «Не по понятиям поступили, твари Жигалинские», - твердят даже те, кто и близко не стоял к ушедшим, а знакомые - чуть ли не по именам убийц называют. Все всех знают, городок маленький, как пуговица. Теперь и Эля в курсе.
- Так это правда, что о тебе говорят? - больше утверждает, чем спрашивает она. Сердце стучит реквием по парню, который остался в прошлом. А был ли?
- А чё обо мне говорят? - с наездом спрашивает Карасёв. Затем усмехается и поджигает сигарету, затягивается, оставляя её меж губ. - Дай угадаю? Петя поднялся, при деньгах, связях, тачке, - он хлопает рукой по крыше «бэхи», а потом щёлкает пальцами.
- Только тебя для счастья не хватает, - губы растягивает в улыбку, сигарета падает. - Может, в кабак с нами? Отпразднуем твой приезд и наше восстановление справедливости.
Братва издаёт смешок в ответ. Из машины, с другой стороны, вылезает один.
- Ты подружка его? - такими же задымлёнными, как у Карасёва, глазами он смотрит на Элю. - Правда, поехали с нами, отдохнём...
- Я ему не подружка! - гневно говорит Элла, сжимая кулаки. Затем нервно вздыхает, понимая, что зря повысила голос.
Браток крякает, прыскает от смеха. Петька недовольно сплёвывает, скалиться, поддаётся вперёд, будто хочет раскрыть какую-то тайну.
- Знаешь, как в народе говорят, Элка? Кто первый, тот и муж, - его гогот распугивает голубей, важно ищущих хлебные крошки.
На душе становится мерзко, липко, как от противной жижи, прилипшей на кожу. Элла кривится, фыркает и на секунду отводит взгляд.
- Поехали, - твердит он, двигаясь к ней. - Цивильно посидим, ты про Ригу расскажешь.
Его внезапное поползновение к ней, заставляют девушку отойти ещё на шаг, медленно и осторожно. Всё тело клокочет от сигнала «беги». В руках пробегает ток, волосы встают дыбом, как при встрече с диким опасным зверем. Резкий гудок какой-то машины, ругнувшейся на неправильно переходящего дорогу пешехода, отвлекает Эллу. Этого Карасёву достаточно, чтобы приблизиться к ней и даже ухватить за олимпийку. Он тянет её за рукав на себя, вторую руку пытается уместить где-то на талии, но Элла проворнее. Она выкручивается из его захвата, слышит треск ткани.
- Куда ты на хуй собралась? - рычит Карасев, но тут же скулит от боли, когда получает удар в колено. Пальцы отпускают яркий рукав. Элла становится свободна и, не теряя минут и не оглядываясь, убегает вглубь парка.
Позади она слышит ругань и, дротиком брошенную фразу: догоню - хуже будет!
***
Карасев орёт ей в спину, держась за колено. Он задыхается от возмущения, параллельно пыхтя от боли. Сука знает, куда бить. Старая дворовая травма, полученная в очередной драке за район. Он тогда почти месяц в больничке провалялся. Элька яблоки носила Карасёву, а потом страстно целовала в тёмных больничных углах.
Карасев трясётся от злости и гадких воспоминаний, которые не к спеху вылезли, влетает внутрь тачки и командует:
- Гони за ней!
- Карась, хуй с ней... - пытается как-то отвертеться от дурацкой погони, Авдей, но получает кулаком по плечу.
- Езжай давай!
Петя орёт, мельком замечая в зеркале заднего вида воздушную чёрную фигуру, которая скалится в предвкушении. Она возникает, как из чужого мира, медленно скользя по стеклу. Её кожа будто покрыта плесенью и паутиной, тусклая и липкая, глаза - две бездонные ямы, обрамлённые прожилками сухой кожи. Острые, словно иглы, зубы обнажены в безжалостной ухмылке. Дама смотрит на Петю гневно и вместе с тем, как-то извращённо нежно, как хищник, играющий с жертвой.
Петя чувствует смрад её дыхания, ледяные пальцы на шее. Дама пик не просто отражение - пророк бездны, шепчущий ему тёмные желания. Сделай ей больно. Покажи, кто здесь правит. И он хочет догнать Эллу, наказать её за побег, показать, кто здесь хозяин. Словно невидимая рука, Дама толкает его внутри, распаляя гнев и жажду мести до предела. В этом взгляде горит обещание разрушения, и Петя ощущает, как она сжимает его душу, подталкивая к безнадёжному шагу.
Но здесь, в глубине его сознания, дёргается иное чувство - боль от мысли вновь потерять Элку. Не зря же она вернулась, не зря разговаривает с ним. Глаза Пиковой Дамы на миг меркнут, словно она замечает эту искру надежды внутри него и трепещет в ответ, будто боится потерять контроль.
Петя дёргается, понимает: эта женщина без лица хочет не просто его сломать, но и отобрать у него единственное, что держит его на грани. Вспыхивает страх, смешанный с отчаянием: он противится тому, чтобы она трогала её.
Виде́ние словно сжимается вокруг Пети, мрачные стены бездны закрывают пространство, сгущая воздух до удушья. Только этот хрупкий свет - Элька - может спасти его из ловушки безумия. Сковываясь внутренней борьбой, Петя жмурится, пытаясь заглушить голос, толкающий его во тьму, и гремит басом:
- Тормози!
Резкий толчок выбивает из равновесия. Петя прикусывает губу, заставляя боль обостриться на мгновение. Взрывные ругательства братвы вокруг катятся лавиной, а в этом хаосе знакомое: «Карась, ёпта» звучит словно предупреждение.
- Погнали в «Лебедь», - Петька разваливается на сиденье и сжимает бутылку в руке. - Потом сам с ней...один.
Он прикладывается горлышку, тянет горький глоток и выдыхает, вытирая рот рукой.
Тормоза свистят. Машина вновь трогается с места. На асфальте остаются чёрные полосы.
***
В подсобном помещении местного Дома Культуры витает резкий запах краски и растворителя - едкий, щиплющий ноздри. Сквозь это амбре с трудом пробивается кислый аромат кофе из железной банки, купленной в ларьке за углом. Юра осторожно протягивает подруге горячую чашку, разрисованную пятнами краски.
- Бурда, конечно, полная, но подзарядиться можно, - говорит Юра.
Эля сидит в скрипучем кресле и с интересом оглядывает мастерскую. По стенам в беспорядке стоят недорисованные афиши, словно толпой ожидавшие своей очереди. Листы с набросками и референсами разбросаны по столу и тумбе, а краски занимают почти всю старую антресоль. Несмотря на лёгкий хаос, в комнате чувствуется особая структура - это заметно по Юре, который неспешно занимается делом, не натыкаясь на предметы, а существуя с ними в гармонии.
Девушку до сих пор трясёт. Она старается найти внутри себя покой: яркие краски и странные сюжеты картин - будто светильники в тёмной комнате, что помогают отвлечься и забыться. Пальцы неуклюже ковыряют потрёпанную обшивку дермантинового кресла или потирают болезненно ноющую щиколотку, словно ищут способ избавиться от напряжения.
Кросс дался ей с трудом. Оказалось: убегать от страха - совсем не то же самое, что просто бежать. Нужно уметь быстро обдумывать каждый шаг и выбирать незнакомые маршруты, непредсказуемые для преследователя. Загвоздка была в том, что Карасёв знал почти весь город, особенно свой район, поэтому возвращение домой казалось ошибкой. Элла часто оглядывалась, пытаясь понять: едет ли за ней «бэха». Чёрные машины вызывали у неё дрожь, и Левицкая бросалась в дворы, даже пролезая через забор детского сада.
Интуитивно она направилась к общаге, куда перебрался её брат - там было что-то тёплое и защищающее.
Заскочив в подъезд, она напрочь забыла о бдительности. Мало ли кто схоронился в ободранных подъездах общаг. К её счастью, лестничные пролёты были чисты и одиноки. Дверь ей открыла какая-то тучная тётка, ворча, что Элла явилась так рано, но при этом не скрывала интереса к гостье: такие «фифы» редко появляются в лабиринтах старых пролетарских общаг.
- Нет его, - тётка водила кончиком рыжей помады по губам. - Как вечером дверью хлопнул, так и не появлялся. Ты подружка евоная?
- Сестра.
Тётка озадаченно хмыкнула, не отвлекаясь от зеркала.
- Ну, коли сеструха, то вот чё я тебе скажу: ты за братцем следи, а то он колдырить чаще начал. Парнишка он не шумный, никак эти, - она кивнула в тёмный коридор, увешанный всякими вещами от полотенец до санок. - В драку не лезет, посуду не бьёт. Стихи читает, громко и с выражением, ей-богу, артист. А такие быстро спиваются. Ещё типчики странные к нему стали заглядывать. Скроются в комнате или ниже под лестницей, о чём-то шепчутся. Так что ты бди! На наркоту присядет - пиши пропало.
Растерянная и разочарованная, Элла покинула общагу с тяжёлой болью в сердце. Маршрут был выстроен так стремительно, что девушка подвернула ногу. Теперь нога постоянно ноет и пульсирует, а при каждом движении простреливает острой болью.
Кажется, друг замечает её неспокойное настроение и, сложив два и два, решается спросить, в своей манере.
- Надеюсь, не от Петьки так улепётывала, что аж ногу подвернула?
Элкин взгляд и напряжённость во всём теле заставляют Юру нервно сглотнуть. Он попал в точку. Он злится. Юра никогда не одобрял союз Петьки и Элки.
Такой весёлой, остроумной и доброй девочке, как Элла, которая писала интересные школьные заметки и помогала во всех школьных мероприятиях, не подходил резкий и колкий на язык Карасёв. В потёртых джинсах и всегда прокуренной чёрной куртке, со злостью на весь мир, Петька неизменно срывался на спокойном младшем брате. Подколки ниже пояса, колкие шуточки и толчки исподтишка были их домашним способом борьбы за внимание матери. Раз в неделю Юра обнаруживал на своём теле тёмные отпечатки их игр. Когда Элла случайно увидела отметину на его веснушчатом плече, разразилась скандалом и подстрекала Юру на ответ. Реванша не последовало.
Хулиганистый братец в Юркином понимании был достоин только тех девиц, которые вертелись около наглого братка. Длинноногие, большинство крашеные блондинки, с интеллектом куклы и развратные, как дамы на шуршащих страницах западного журнала про это. Петька с барского плеча пару номеров подсунул: «хоть на сиськи посмотришь». Красные губы Карасёвских подруг громко смеялись на лавочке у подъезда, потягивали сигарету и впускали в себя горячий язык его брата, и, возможно, кое-что ещё, о чём Юрка старался не думать.
Хорошая девочка Элла, что жила через три улицы, ни при каких обстоятельствах не могла вылететь с орбиты Юры, где кружила в своём диско-ритме, и подлететь близко к чёрной дыре Карасёва. Эля Левицкая входила в круг Юры Булкина и никого другого! Это с ним у девчонки общие интересы. С ним она ходит по кино и на каток. Только с ним ехидно осуждает пацанов, занявших хоккейную коробку во дворе по вечерам. С Юрой, а ни с набирающим авторитет молодым братком. Но пути господни неисповедимы.
Юра пытался выяснить, как пересеклась Элла с отбитым Петенькой, но Левицкая хранила молчание. Всё свелось к тому, что однажды она пришла к ним домой, подарила Петеньке свитер, связанный собственноручно, и поблагодарила за какую-то помощь. Элла постоянно уходила от прямых вопросов, и в итоге Юрка оставил эти попытки. Ведь он сам не всегда рассказывает всё - пусть у неё тоже останутся свои маленькие тайны.
Петька не снимал свитер ни на минуту и не позволял никому к одежде прикоснуться. Вскоре старший брат начал расспрашивать Юрку о подружке и всеми способами пытался показать свой статус, попадаясь Юре с Эллой на глаза, козыряя чёрной девяткой, вымытой до скрипучего блеска. Однажды вечером они встретили Петьку у входа в художественную школу. Он предложил подвезти друзей, чтобы те не промокли в лужах. Первым высадили Юру - он остался стоять у подъезда, наблюдая за уезжающей машиной. В этот момент до него дошло: старший брат положил глаз на его подругу и что Карасёв вовсе не та кандидатура, кто достоин быть рядом с Левицкой.
От гнева Юра резко ставит чашку на стол и проливает кофе, уничтожая коричневыми пятнами эскиз. Художник ругается, стремительно берёт тряпку и обмакивает лист, но поздно, кофе въелось в бумагу, и штрихи плывут. Образ нежной Саши тает на глазах.
Может оно и к лучшему. Это пятый рисунок, который Юра пытается воплотить из памяти. И каждый раз с портретом что-то случается: то карандаш ломается, то бумага рвётся. Какое-то нездоровое предзнаменование. Не суждено им быть вместе.
- Это та самая Саша? - Вопрос звучит около уха, а тонкая рука тянется к рисунку.
Юра стесняется и комкает бумагу, чтобы подруга не рассмотрела работу. Впервые Юре не желает делиться с Элей своей жизнью - он боится её осуждения, когда она узнает, кто такая Саша Лебедь. Несмотря на то что он рассказал подруге о встрече с Сашей, Юра сознательно скрывает непристойный факт из её жизни, побоявшись открывать правду.
- Зачем тему переводишь? - он кинул бумажный ком в мусорку. Не попал. - Петька тебя достаёт?
- Включает мне песенки о дворовой пацанской любви, - горько усмехается Эля, - а потом в стельку пьяный в машину тащит. Классика. Как будто и не уезжала.
Она вздыхает, подходит к антресоли и берёт баночку с акварелью, зачем-то принюхивается, морщится. Запах краски трезвит.
- Думала, вернусь и ничего не вспыхнет, не кольнёт. Я же переболела, приняла, - девичий голос постепенно срывается, в нём звучат хныкающие оттенки. - Потом он меня поцеловал и... Меня заколебали мысли и воспоминания!
Комнату на миг оглушает неприятный стук. Баночка летит в угол комнаты, отскакивает от плинтуса и проскальзывает по деревянному полу в противоположную сторону. Юра дёргается, но облегчённо вздыхает: банка не лопнула, краска не потекла, пол не испачкан.
- Видеть Карасёва не хочу! - Элла поднимает предмет, ставит на место. - Правильно, - тихо рассуждает она, - пусть лучше напугает до дрожи, чтобы мыслей никаких на его счёт не было.
Юра понимает и сочувствует. В сердце похожая рана рвёт ткани, наполняется бурой водой, саднит и заснуть не даёт. Молодой художник дотрагивается до плеча девушки - попытка поддержать, сказать без слов: я с тобой, я за тебя, когда в дверь громко стучат.
Она вздрагивает, прижимается к антресоли и беспокойно крутит головой не открывай. Юра мягко надавливает на её плечо, успокаивая, а сам уверенной поступью идёт к двери, вытаскивая ключи из кармана. Элла хватает друга за руку и тянет на себя, неуклюже и по-детски, словно боясь потерять. Из её крепких тисков Юра выбирается аккуратно и решительно, громко спрашивая:
- Кто?
Дверь дёргают, и знакомый голос просачивается через щели:
- Это я, твой друг Незнайка, - картавит пришедший.
Друзья выдыхают, каждый по-своему: Элла тяжело, с закрытыми глазами, Юра - с облегчением и тихой радостью.
Художник впускает Родиона, который разглагольствует об утреннем похмелье и столбенеет, когда видит сестру.
- Что это вы здесь вдвоём делаете, а? - Родион прищуривает большие глаза, а потом расплывается в улыбке. Он проходит в мастерскую, умещается на стремянке, сев на краешек, подобрав полы своего плаща. - Как старший брат этой барышни, я должен убедиться, что у вас, Юрий Генрихович, благие намерения по отношению к ней. А то был тут один, из вашей четы, между прочим, - Родион берёт Юрину чашку, пристально разглядывает содержимое и отхлёбывает чужой кофе, кривится.
- Ты где ночевал? - Элла чуть ли не рывком забирает у брата чашку.- Соседка твоя сказала, что ты дома не появляешься и квасишь как алкаш.
Родион поправляет шапку, в которой порой даже засыпает, закутывается в плащ и скрещивает руки на груди. Его лицо бледное, опухшее. Светлая кожа под глазами переливается холодным голубым оттенком. Пальцы подрагивают, он сжимает их в кулаки. От него пахнет горьковатым запахом дешёвого спирта. Карман плаща оттопыривает старая отцовская фляжка, которую Родион пытается скрыть от сестры.
- Я покинул отчий дом не для того, чтобы каждую ночь лежать к стенке зубами. Имею личную жизнь, вам обоим на зависть, - он встаёт и вразвалочку идёт к выходу, затем театрально оборачивается. - Не алкаш, а дегустатор. Старая сука сама с бутылки не слезает, а ты ей веришь. Эх, Элла, Элла, такое о родном брате думать, фи!
Полы его пальто исчезают за дверью, а из коридора доносится скандирование стихотворения - строки из любимого братцем поэта Лимонова. Элла слушает, и сердце её ноет снова, колюще и острее.
***
Машина резко тормозит у подъезда, и брызги из лужи окатывают асфальт, залетая на тротуар. Бабки на лавке недовольно кудахчут, изливая из себя тонны ругательств на нерадивого водителя.
Толкая дверь новомодной «БМВ», Петя выбирается на свет, что жжёт глаза. Очки куда-то делись, видимо, выронил их на карьере. В кроссовках ещё осталась земля, поэтому Карасёв мощно топает по асфальту, вычищая протекторы, попутно отряхивая пыль со штанов. Неудобно замарашкой приходить.
На казни непокорных Михалыч требует присутствия каждого, наставляя помнить, куда может завести непослушание братве. Первый раз, когда Петька увидел подобное, ночь не спал - ужас снова прокручивался в его голове, пока парень не свалился после выжранного коньяка. Петьке везёт - к нему трупы не приходят. Ещё год назад у них был парень, который чуть ли не заказывал панихиду по убитым, а потом в отчаянии выстрелил себе в рот, когда стал свидетелем, как одному пацану отрезали голову за нарушение правил торговли. Но Петька выстоял: хоть и выблевался, головой не потёк. Он привык, закалился, но всё равно сжимает зубы, чувствуя страх, когда Михалыч смотрит на него прищуром.
Старший Карасёв верно понял: скоро его «вальнут». Жигалин не станет делиться добычей, даже с бывшим другом, и Петя это знал, видел подобное раньше, участвовал в таких делах. Все подозрительные и обвинённые исчезали на карьере. Петька надеялся, что шахтёры через десятилетия не обнаружат их тела. Сколько таких сюрпризов спрятано по всей земле - не счесть. Плюнуть некуда. Вот и решил батя убрать главаря, но не лично - через руки Петьки. «Не мне корону носить, стар я, а вот тебе - в самый раз. Братва тебя уважает, а после ещё и бояться будут».
Действовать надо молниеносно - иначе опередят. Они с батей провели несколько часов за планированием, проверяя каждую линию, каждую деталь, чтобы ничего не упустить. Чёртовы резиновые куклы - уникальная находка, чтобы спрятать оружие в «тылках», и Михалыч, словно безумный, легко купится - у него давно крыша поехала. Перестрелка на похоронах братков - лучшее тому доказательство. Жигалинский приказ разгребать теперь Карасёву, и остальные в братве уже скалятся, не простят такой провал. Отец в тени, всегда на подхвате, а разбираться в делах по-настоящему приходится Пете.
Захват власти запланирован на этот вечер, как раз когда Михалыч решил отпраздновать восстановление «справедливости» с товарищами. В его доме уже накрывают столы, а бутылки с алкоголем ждут своего часа, напряжение сгущается - впереди ночь, которая может всё изменить.
Пете страшно - леденящий ужас впивается в каждое нервное окончание. А вдруг он ошибётся? Не всё продумано, где-то что-то упустили, и если Жигалин заподозрит - пуля пробьёт черепушку Петюни без пощады. Сердце скачет, словно бешеный конь, остановиться невозможно, мысли мчатся - он перебирает варианты, выстраивает линии событий, но пути назад нет, выхода не найти. Сам молодой браток в ловушке. Не хочешь потерять батю - придётся замарать руки, и кто же, если не Карасёв?
От страшной близости к смерти душа требует напиться жизнью вдоволь - чтобы перед уходом обрести спокойствие. Но для Петьки воздух уже не просто кислород, а иная, загадочная смесь, в которой вновь расцвели васильки.
Кожаный чехол, похожий на маленький чемодан, тяжелый, и чтобы вытащить его из багажника, он прилагает усилия. Под беспокойные взгляды и дикие вопросы старушек Петька исчезает в подъезде. До него доносятся упоминания о проститутках, к которым наведываются бандиты, и среди перечисленных имён он узнаёт Элю. Жгучее желание развернуться и дать сдачи этим старым моромойкам, чтобы заткнули свои хавальники, но разум понимает глупость такого поступка. Это не по статусу. Петя больше не дворовый пацан.
Поднимаясь в лифте, Карасёв сосредотачивает взгляд на выжженных кнопках этажей и матерных частушках на стенах. Впервые ему хочется помолиться. Бабулька учила его каким-то церковным текстам, но Петя был плохим учеником. Крест носит, время от времени заглядывает в церковь - и достаточно. Он задумывается, о чём обычно просят в молитвах: о счастье, здоровье, деньгах? Сам бы попросил одного - чтобы Эля его простила и не отвернулась навсегда.
Лучше бы она совсем не возвращалась, честное слово. Раньше, пока её не было рядом, жизнь была проще: он не думал, где она, с кем, что делает. Теперь, зная, что она близко - руку протяни и дотронешься - он чувствует себя на обочине мира. Хочется быть с ней, ощущать её прикосновения, ждать её поцелуя. Но поезд ушёл.
Лифт останавливается на нужном этаже, и Карасёв подходит к двери, нажимает на звонок. Если он будет молиться, он попросит ещё один шанс с ней, и готов будет сделать всё, чтобы она была рядом.
***
Руку сводит от тяжести чемоданчика, но Петя терпеливо ждёт. До него доносятся глухие шаги, скрип второй, внутренней двери квартиры. Мгновение - и блеск в глазке окончательно убеждает молодого братка: не ошибся, в квартире кто-то есть. И этот кто-то, узнав Карасёва, явно не рад его видеть. Тишина превращается в напряжённое ожидание, сердце стучит громче, желудок скручивает в приятный тугой узел.
- Эля, открой дверь, - просит Карасев. - Я не угашенный, честно. Чист как стёклышко, - он ухмыляется. - Пожалуйста, открой. У меня для тебя кое-что есть. Я не уйду, времени у меня полно.
Вдруг до него донёсся шорох - кто-то быстро уходит, но тут же возвращается. Замок с лёгким щелчком открывается, и на пороге стоит Элла. В домашнем халате, немного взъерошенная, с прищуром недоверия в глазах, она уверенно держит в руке биту, чуть пряча её за спиной, - ту самую, что когда-то отобрала у Карасёва в знак протеста против насилия. Петька замечает, как она напряжена и готова к быстрому действию. Это лишь усиливает его собственный надрыв. Её решимость моментально сбивает с толку: он предвидит столкновение не только внешне, но и внутренне.
- Против лома нет приёма, - улыбается Петька, указывая подбородком в сторону деревянного «оружия». - Куда ставить? - с лёгким дёрганьем чемоданчика в руках добавляет он. - В кабинет?
Не дожидаясь разрешения, Петя проходит в кабинет Марины Андреевны. Светлая комната с книжными полками, с томами в массивных переплётах, и строгий рабочий стол посреди кабинета навевает атмосферу советского корреспондентского уюта. Не хватает только тлеющей сигареты в пепельнице. Но насколько Карасёв знает, в доме Левицких никто не курит.
На массивном добротном столе стоит пишущая машинка с разобранным дном - свидетельство умершей техники. Петя без стеснения ставит тяжёлый чемоданчик, двигая прочие бумаги и мелкие предметы: письменные принадлежности, потёртый блокнот, забытый стакан с засохшими красками для чернил. Что-то тихо падает на пол, что-то придавливается и теряется под коробом, но Петька не обращает внимания - сейчас важнее дело.
Карасёв с гордостью кладёт руку на чемодан, словно утверждая свою власть над ситуацией, чувствует, что теперь всё зависит от него.
- Тебе, - заявляет он. - В качестве извинений за то, что вёл себя... не так...неподобающе...напугал тебя... - он запинается, дует губы, будто собираясь найти правильные слова. Ворох непослушных мужских кудрей вздрагивает, когда он поворачивает голову к окну, пытаясь вспомнить, как репетировал эту речь за рулём. - Короче, - наконец сдаётся он, - мне башню снесло от травы. Просто впервые попробовал... Ситуация там...сложная, ну ты, наверное, в курсе... Пацаны сказали, что расслабит эта хрень, а я только напугал тебя, совсем не со зла.
- Думаешь, так извиняются?
Элла с опаской посматривает на кожаный короб. Её взгляд скользит по выбитому названию, вызывая смешанные чувства любопытства и настороженности.
- Не умею я по-другому! - рявкает Петя, тут же смягчаясь и пытаясь оправдаться. - Улица меня так воспитала. Ты лучше глянь - крутая вещь или хлам?
Элла подходит ближе, биту, кладёт на стол и внимательно рассматривает небольшой чемодан с надписью Erika - производство ГДР. Именно на эту машинку Элла любовалась в комиссионке. Это вещь не просто для работы, а настоящая мечта. Аккуратный чемоданчик с металлическими уголками, сохранившими свой блеск несмотря на время. Элла вспомнила, как еле-еле смогла тогда подарить матери машинку «Весна», и как трепетно они берегли её, пока Родион не взял машинку в свои руки в отсутствие матери - и печатный станок сломался.
- Милиция не придёт за ней?
Петька обиженно цокает и усаживается на небольшой диванчик у рабочего стола.
- Ты за кого меня принимаешь? - спрашивает Карасёв с чуть щегольской самоуверенностью. - Поторговался, да и взял с хорошей скидкой. Нормальная вещь?
Ей совсем не хочется думать о том, как в его мире «торгуются». Элла погружается в изучение машинки. Осторожно распахивает крышку и проводит пальцами по белоснежным клавишам, ощущая их холодный блеск. Механизм идеален в своей простой и одновременно сложной конструкции: одна нажатая клавиша заставляет металлический рычаг ударять по чернильной ленте. Быстрый щелчок говорит, что машинка готова оставлять на бумаге буквы. С тяжёлым сердцем Элла признаёт, что это действительно прекрасный подарок - каждое движение машинки напоминает ей о времени, тепле и заботе, которые вложили в предмет. Улыбка расплывается на лице девушки, когда она замечает, что Карасёв внимательно наблюдает за её реакцией.
Петька радуется тому, что подарок пришёлся Элле по душе, но в его взгляде мелькает какая-то глубокая грусть и растерянность. Браток сидит, слегка наклонившись вперёд, его плечи чуть опущены - будто тяжесть невысказанных мыслей давит на них. Ладони парень кладёт на колени и сжимает их периодически, иногда пальцами перебирая мысленную мелодию. Его взгляд, устремлённый на Эллу, отражает борьбу двух разных чувств, оставляя на лице не простое и трогательное выражение.
Карасёв напоминает Элле беспомощное животное с прищемлённой лапой - она словно слышит, как он вот-вот взвизгнет от боли и бессилия. Его поведение и слова контрастируют с глазами-льдинками, полные растерянности и тихой грусти, словно просят понять и простить. Этот едва заметный, но болезненный оттенок становится особенно острым на фоне его ссутуленного положения тела, вызывая у девушки одновременно жалость и тревогу.
- Всё тогда, - он хлопает в ладоши, вставая с места, энергично разрывая напряжение в комнате. - Печатай статейки, я потом в газете почитаю. Без обид?
Она кивает в ответ, а он улыбается - неярко, но с лёгкой ухмылкой, словно довольный маленькой победой, выходит из кабинета.
Уже подходя к порогу, он задерживается, словно взвешивая что-то в голове. Затем резко разворачивается и крепко, почти бережно, сжимает Эллу в свои объятия. Девушка мелко вздрагивает от неожиданности, готовясь сопротивляться, но затем замирает - он просто обнимает её, без каких-либо иных намерений. Его объятия постепенно сужаются, надёжно удерживая её, так что дышать становится тесно, но в этом есть что-то трогательное и настоящее. Она обвивает его руками - одна ласково ложится на талию, другая осторожно поднимается, чтобы запутаться в тёмных пружинках его кудрей. Элла давно скучала по этим мягким завиткам, этой нежности прикосновений, и сейчас, в этих объятиях, она ощущает всю полноту своих чувств.
Он глубоко вздыхает и прижимается головой к её плечу. От неё доносится нежный аромат васильков и шоколада - запах, который Петя запомнит навсегда, пронесёт сквозь все свои последние вздохи. В этих минутках, маленьких и личных, скрытых от всего мира, он ощущает счастье, которое не хочет никому дарить и ни с кем делить. Время будто перестаёт течь и двигаться, позволяя ему притянуться к ней, нежно гладить её волосы, касаться кожи, ощущать тепло её тела и ту уютную нежность, что наполняет внутри.
- Петь, у тебя всё хорошо? - её шёпот словно пробегает дрожью по всему телу, вызывая хаотичный вихрь мурашек, что бегут от одного места к другому, разливая жар. Тонкие пальцы, мягко заплетаясь в мужские кудри, пробуждают поток нежных и одновременно мучительных мыслей, от которых хочется стиснуть зубы и тихо скулить от боли и бессилия.
Он немного отстраняется, чтобы встретиться с её взглядом, внимательно разглядывая губы, веснушки, нежно спрятанные под лёгкой вуалью пудры, и родинку на левой щеке. Затем аккуратно касается этой родинки губами - нежно, почти невесомо, словно впервые влюблённый тринадцатилетний мальчик, который неуклюже и с робостью целует понравившуюся девчонку. Она неожиданно вздыхает, а её губы растягиваются в искреннюю, тёплую улыбку.
- Всё чики-пуки, - усмехается он, разрывая объятия. - Как ещё может быть у Пети Карася, а?
С игривой улыбкой, но с тянущей, кусающей болью в душе, словно в глубине сердца ревёт белуга, он поспешно выходит за порог. Голова уже трещит от мыслей, гнетущих и сосредоточенных ниже пояса, но Петя не позволяет им разрушить этот драгоценный миг. Карасёв сохранит момент в своей памяти без тени сомнений или порывов.
- Петь, стой!
Этот призыв словно бьёт битой по башке! Ну зачем ты зовёшь? Нет, не сейчас, иначе я не уйду, не смогу.
Он на миг отводит голову, но потом оборачивается. Там, в дверном проёме, стоит она - сдержанно теребя пояс халата, пытаясь собрать в себе силы и решимость. Свет за её спиной создаёт ореол, делающий этот момент почти священным.
- Петя, ты можешь глянуть нашу машину? Кроме меня, никто не водит, а я сама давно за руль не садилась, мало ли чего?
- Конечно, без проблем, - он кивает с лёгкой улыбкой. - На днях брякни мне, я приеду.
Не дождавшись ответа, он стремительно спускается по лестнице, словно ветер, пролетая несколько пролётов на одном дыхании. Упираясь в перила, он резко тормозит, вытаскивает сигарету и глубоко затягивается.
В этот момент в голове роится мысль: сто́ит помолиться перед застольем у Михалыча, потому что Петя собирается выйти оттуда живым.
Мой ТГК https://t.me/lumixxlux