7 глава
зима 1991 год…
Она пулей влетела в Юрин подъезд, захлопнув за собой тяжёлую дверь. Морозный ветер перестал дуть, но холод уже пропитал до костей. На ней было только тонкое платье и мамин свитер, в котором она выскочила из дома, не успев схватить пальто. Руки дрожали, ноги в колготках онемели от снега и минусовой температуры. Она бежала ступеньки по две за шаг, перила скользили под замёрзшими ладонями, дыхание рвалось паром.
Пролёт — ещё пролёт — и вот знакомая дверь. Кулаки молотили по металлу — отчаянно, до боли в костяшках. Пальцы побелели, отказывались гнуться, зубы стучали — то ли от мороза, то ли от того, что внутри.
«Ну давай же, девочка, не сопротивляйся... Тебе понравится, обещаю», — голосил в голове сальный голос маминого дружка, с которым та собралась строить семью. «Сейчас покажу настоящего мужика — не то что твои хлюпики-мальчишки. Небось даже сиськи твои не трогали?» — и его толстая ладонь жадно сжала грудь, вмялась пальцами в плоть, сминая ткань блузки.
Он застал её врасплох — она ковырялась с застрявшей молнией на сапоге после репетитора. Собачка не скользила, пришлось дёргать осторожно, чтоб не порвать. Мамин ухажёр, уже неделю оккупировавший квартиру своим через чур перфорированным барахлом, предложил «помочь». Помощь длилась секунду: его жирные пальцы метнулись по ноге в шерстяных колготках — вверх, под платье, прямо к промежности. Элла остолбенела. Мир сузился до горького запаха от его рубашки, до липких ладоней на бёдрах, до внезапного, животного ужаса: он меня трогает там. Руки ползли выше, внутри всё холодело, замирало, дыхание рвалось комом в горле.
Она смотрела на него широко распахнутыми глазами — парализованная, не в силах даже крикнуть, — пока он бормотал в лицо пошлости вонючим ртом:
«Какая ты красавица, Элленька... Принцесса с длинными волосами. Фигурка — загляденье. Только платьице мешает — дашь Паше посмотреть поглубже?»
Когда его ладони добрались до груди, Элла, наконец, сорвалась — закричала и влепила пощёчину. Удар вышел звонким, но мужик только ощетинился: лицо исказилось злобой, из горла вырвался нехороший кряк, и кулак врезался ей в бок. Не сильно, но точно — воздух вышибло из лёгких, мир на миг почернел, боль прострелила под рёбрами. Полусогнутую боров потащил её к дивану, швырнул и навалился сверху всей тушей — давил, душил, ломал.
Дышать стало невозможно — грудь сдавило, воздух вырывался хрипом. Но Элла не сломалась: дёргала ногами, упёрлась в мужскую грудь ладонями, целя кулаками по ушам, голове, даже по паху — туда, где он уже рвал ширинку. Не дамся.
Из радио бодро лилась «Птица счастья завтрашнего дня», но голосок тонул в кошмаре: её крики со скулежом, его звериное пыхтение, скрип ножек «Гдровского» дивана под их весом.
«Что ж ты забияка такая, Элленька? — хрипел он в ухо. — Будь ласковее с дядей. Не будет больно, если не дёргаться. Ох, сиськи какие... Соски стоят — значит, нравится. Давай, хорошая девочка, без капризов».
Платье с пуговицами на груди лопнуло — они разлетелись по полу, лямка лифчика впилась в плечо, стягивая кожу до крови — жгучая, рвущая боль.
— Отстань! Уйди! — хрипела Элла сквозь слёзы, выгибаясь под ним.
— Сама глазки строила, сука! — он схватил за подбородок, резко дёрнул голову. Шея хрустнула, боль взорвалась под лопаткой. — А теперь целку корчишь? Ногами голыми соблазнила — и плачешь?
— Отпусти! Маме расскажу! — скулила она, царапаясь, упираясь. Без толку. Слишком тяжёлый. Слишком сильный. Выползти из‑под него не было сил.
Боров замер на секунду, ослабил хватку, уставился на неё налитыми глазами — и расплылся в победной ухмылке, обнажив жёлтые зубы.
— Маринка не поверит, — прохрипел он. — Моё слово главное. Скажу, что врёшь, сука малолетняя, и оприходовал тебя твой тихоня-художник. Поняла? Ноги раздвинула быстро!
Он отпустил лицо, небрежно шлёпнул по щеке — ладонь оставила горячий след — и потянулся к колготкам, нестрижеными ногтями царапая кожу, цепляясь за нити. Ещё чуть-чуть — и всё. Жадность к молодому телу и ширинка отвлекли его, и Элла, затаив дыхание, дотянулась до вазы на тумбе. Схватила, размахнулась — и врезала по башке. Осколки хрустнули, щека разорвалась, кровь хлынула, но удар не вырубил.
Боров отшатнулся, матерясь: «Сука!», схватился за лицо — и словил томик Дюма по темени. Глаза закатились, туша повалилась на пол.
Не теряя ни секунды, Элла перескочила его, метнулась к вешалке — пальто, только пальто! Руки потянулись к крючку, но из комнаты донёсся хрип и кашель — вставал.
Тяжёлое дыхание, шарканье — секунды, и он схватит. Не успеть. Пальцы в панике сорвали с вешалки вязаный свитер матери — единственное, что попалось — и Элла рванула к двери, хлопнув ею так, что эхо разнеслось по лестнице. В тонком платье и свитером через руку вылетела в морозную ночь.
Куда бежать, сомнений не возникло — только к Юрке. По гололёду, в мороз, в тонком платье и маминым свитере. Онемевшие ступни скользили по асфальту, но Элла повторяла про себя, как мантру: «У Юры безопасно. Тётя Флора поможет, маме всё объяснит. Мамочка не поверит этому уроду».
На полпути она замерла. А если Юра не примет? Последняя встреча — скандал, обиды, неделя молчания — самое длинное за всё время дружбы. Выгонит? Не поможет? Нет, Юрка не такой. Он за ней в огонь и воду, как она за ним. Пусть поссорились — но это не просьба о пустяках, это выживание. Мать уехала снимать очередной репортаж, вернётся поздно вечером, а весь день провести с человеком, который хотел её изнасиловать... Слово даже в мыслях не вмещалось. Она — старшеклассница, недавно поцеловалась с мальчиком, а здесь эти потные руки на её нежных местах.
Слёзы хлынули снова, Элла рванула дальше. Продрогшая до костей, в соплях, с инеем на ресницах и волосах, она влетела в подъезд и заколотила кулаками по знакомой двери.
Никто не открывает, но Элла не останавливалась — дёрнула ручку, молотила кулаками, держась за дверь, как за спасательный якорь. Вдруг из квартиры донеслась тяжёлая поступь и недовольное ворчание. Дверь распахнулась с рыком:
— По башке себе постучи!
Первое, что бросилось в глаза — заспанное лицо Юриного старшего брата Пети. Взъерошенные кудряшки торчали во все стороны, смятые с одной стороны, на щеке отпечаток скомканного одеяла, а ниже — семейные трусы в клетку, едва прикрывающие то, что нужно. Элла мгновенно отвела взгляд, уткнулась лбом в косяк, щёки пылали — неприлично всё это смотреть.
Она всегда побаивалась этого долговязого Петьку: над Юркой он подтрунивал безжалостно: «чушпан», «маменькин сынок», «малахольный». С ней же вёл себя двусмысленно: то игнорировал демонстративно, то вдруг нависал близко с ухмылкой: Целовались с Юркой уже? Ну ты это... меня зови, я научу по-настоящему. В школе шептались: Карасёв в лютой группировке района, пацаны конченые, всё кулаками решают.
Петю же его вид нисколечко не смущал. Он разочарованно вздохнул — видимо, рассчитывал на кого-то другого — и цокнул языком.
— Чё те надо?
— Юра дома? — тихо замямлила Элла, так что Пете пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать сквозь её стучащие зубы.
— Не-а, — зевнул он, почёсав живот. — Утром все к родне свалили. Завтра, наверное, вернутся.
Сердце Эллы свалилось куда-то в ноги вместе с надеждой. До приезда матери она на улице не выживет — замёрзнет насмерть. Обратно к репетитору? Та через пять остановок жила, да и деньги в пальто остались, которое она так и не захватила. Элла сдерживала слёзы, чтобы не разреветься перед этим типом, развернулась и спустилась по лестнице. В такт её шагам хлопнула о косяк дверь.
Она уже не сдерживалась — села на холодные ступени, зажала рот ладонью и плакала о несправедливости этого мира, своей жизни и всего остального. В водовороте мыслей вдруг проскользнул голос:
— Это… Эля? — Петя спустился к ней, надев по пути растянутую майку поверх трусов, и осторожно дотронулся её до плеча. — Чё без куртки бегаешь, ангину заработать хочешь? Айда в тепло, чай хлебнёшь, — он потянул её за локоть, не сильно, но настойчиво. — А то Юрка узнает — истерику закатит. А мне его нытьё на хуй не сдалось.
Она шла за ним как в тумане в тёплый домашний уют квартиры, прошла на кухню и плюхнулась на стул у батареи, прижавшись к ней бёдрами. Зажглась спичка, щёлкнул выключатель газа — и вот уже пузатый чайник грелся над синим огоньком.
Элла протянула замёрзшие руки к танцующему пламени на плите, почувствовав неприятное покалывание в кончиках пальцев. Так, её и застал Петя — прислонённый к косяку, уже натянул потрёпанные спортивные штаны. Он с интересом разглядывал её, подмечая то, что в подъезде не сразу бросилось в глаза: вздёрнутый носик, чуть припухшие от слёз губы, тонкие ключицы под платьем, а ещё порванный подол с неровными краями, свежий синяк на скуле и царапины на шее — явные следы чужих рук.
Петя нахмурился, сложил два и два. От его пристального взгляда Элле стало не по себе — она нахохлилась, как воробушек на ветке, и уткнулась взглядом в запотевшее окно.
Чайник вовсю засвистел, разорвав тишину кухни пронзительным напевом. Петя сорвал его с огня, и перед Эллой поставили большую керамическую кружку с горячим малиновым чаем — пар клубился над поверхностью, как утренний туман над рекой, а аромат ягод манил уютным, домашним теплом, обещая утешение.
— Чё случилось? — спросил парень, наклонившись ближе и заглянув в её опухшее от слёз лицо, где синяк на скуле проступил лиловым пятном под тусклым светом лампочки.
— Ничего, — буркнула она, обхватив кружку ладонями и отпив осторожно. Горячий напиток обжег губы, скользнул по горлу огненной струёй, а потом распустился в груди тёплым, живым цветком, разогнав мороз из пальцев.
Петя закатил глаза, проворчал недовольно под нос ругательство и плюхнулся на стул рядом, так близко, что их колени почти соприкоснулись.
— Вот только не надо этой херни, лады? Юрке лапшу на уши вешай сколько влезет, мне — не смей. Выкладывай давай, — но Элла упрямо молчала, осторожно поставила кружку на потёртый линолеум и отодвинула её подальше. — В допрос играть вздумала? — рявкнул Петя, и она аж подпрыгнула на стуле, как застигнутая птичка. — Так я не Глеб Жеглов из телека. Не ной, говори: кто лапал?
От него веяло такой энергией — густой, как дым от костра в ночи: грубой, подавляющей силой, что заполняла комнату, и под ней — тёплым, манящим жаром, обещающим укрытие. Элла вдруг почувствовала это всем телом: в его кудряшках, что вились дико, но нежно; в пухлых губах, готовых к усмешке; в шраме на брови, отметине битв, где он всегда вставал первым. Это была не просто мощь — защита, крепкая, как стена, за которой можно спрятаться. Её стойкость разрушилась вмиг.
Прорвало, как плотину: громкие всхлипы сотрясали хрупкие плечи, и она, сама не зная как, бросилась вперёд, уткнувшись мокрым лицом в его шею. От Петиной кожи веяло терпким ароматом травяного мыла, табака и ментоловой жвачки — грубо, по-мужски, но успокаивающе. Она рассказала всё торопливым шёпотом, скрывая неприличные подробности, но намёков хватило: Петя мгновенно сложил картину, хмурился, пальцы сжались в кулак. Его шершавые ладони с цыпками от холода легли на её плечи — аккуратно, словно на фарфор, боясь то ли сломать, то ли притянуть ближе. А от её растрёпанных волос тянуло цветочным ароматом летних васильков, свежим и нежным.
Когда слёзы иссякли, и она лишь всхлипнула, вытирая лицо рукавом блузки, Петя буркнул «ща» и поднялся, направившись к своей комнате. Но на пороге кухни замер, не обернувшись, и тихо спросил:
— Надеюсь, непоправимого не стряслось?
Получив слабый отрицательный кивок, он ударил кулаком о косяк — глухо, зло — и процедил:
— Это очень хорошо.
Он скрылся в недрах квартиры. До Эллы доносились шарканье ног, тихий голос из глубины, шуршание на полках. Вскоре он вернулся — уже в потрёпанной куртке, с блеском кастета в кулаке, который быстро спрятал в карман.
— Поехали. Объясним хряку, что он мудак.
***
Чёрная «девятка» пахла густым табачным дымом, сквозь который пробивалась морозная свежесть снега, налипшего на колёсах. Петя щёлкнул зажигалкой, закурил и завел мотор — в салон ударил резкий бензиновый дух от завывшего мотора вперемежку с горьким табачным облаком. Эллу тут же укачало. Она уткнулась носом в ворот своего свитера с маминой «Красной Москвой», спрятала улыбку: скоро и свитер пропахнет Петром.
Машина неслась по заснеженным дорогам, не сбавляя на ухабах. Кузов вздрагивал, шины визжали по льду. Элла то и дело подпрыгивала на сиденье, вцепившись белыми костяшками в ручку над окном. Петя косился, ухмыляясь:
— Ещё ремень пристегни, пассажирка, — хмыкнул он, выворачивая руль на крутом повороте.
Тормознули резко — так, что её кинуло вперёд.
Чем выше они поднимались к её квартире, тем сильнее колотилось сердце Эллы в рёбрах, а ноги подкашивались от дрожи. Она не одна — с Петей, — но кого она знала? Долговязого бандюгана из группировки, который Юрку задевал, девок лапал и кулаками махал. Почему-то только сейчас в голове закружились мысли: а какую плату за «спасение» запросит Карасев? Простым «спасибо» не отделаешься — такие парни берут своё по-крупному, может, также под юбку полезет, а то и хуже. Не сделала ли она хуже самой себе? Попала в ловушку из огня да в полымя: сначала мамкин ухажёр, теперь этот кудрявый волчара с кастетом в кармане. Петя не пай-мальчик, хрен поймёшь, что в голове у него вертелось.
Лифт с лязгом распахнул створки, и Петя вышел первым, оглядывая этаж цепким взглядом. Тихо, только из-за соседской двери доносится приглушённое радио с новостями.
— Какая квартира?
Элла мотнула головой в сторону двери, и Петя тут же взялся за ручку, аккуратно дёрнул — заперто наглухо.
— Звони, — скомандовал он ровным голосом, скрестив руки.
Она боязливо мотнула головой, сделала полшага назад к лестнице, но Петя перехватил её за локоть — крепко, но не больно.
— Звони давай, — процедил сквозь зубы. — Мне он не откроет.
Парень встал боком к двери, прячась в слепую зону глазка, и зашуршал рукой в кармане — достал кастет, надев его небрежно, как перчатку. Элла смотрела на это, и в голове вихрем носились мысли: сколько раз Карасев вот так стоял у чужих дверей? Сколько квартир обчистил, сколько хмырей также укладывал мордой в пол? Неужто о тех нападениях и ограблениях в районе, о которых в школе шептались, он знает из первых уст — сам руководил, сам бил, сам брал? Чёрт, зачем я его притащила? Это аукнется — теперь он меня в оборот возьмёт, «спасибо» не прокатит, потребует своё по-пацански.
Она нажала на звонок дрожащим пальцем, и дверь распахнулась.
— Что, Эленька, передумала, тварь такая? — с издевательской ухмылкой сказал боров, вывалившись в проём. — Дядя теперь с тебя не слез...
Он не успел договорить — ему в рожу прилетел смачный удар кастетом. Хахаль взвизгнул, как порося, зажал нос руками и попятился назад. Петя толкнул его внутрь квартиры с такой силой, что тот запутался в тапочках и свалился с грохотом на пол, разметав газеты.
— Картина Репина «Не ждали» и Айвазовского «Приплыли», да? — Карасев схватил борова за сальные пакли, приподняв его лицо к своему и с любопытством разглядывая, будто любовался своим ударом — разбитая губа, кровь из ноздрей. Дядя скулил, пытался стряхнуть пацанские руки с загривка и остановить кровотечение.
— Кто, гнида, разрешил к Эльке лезть? — орал Петя, ударив по рёбрам домогателя ногой, отчего тот скорчился, как червь на сковородке.
— Не знал, — скулил боров, захлёбываясь слезами, соплями и кровью из разбитого носа. — Не знал, что у неё хахаль есть. Она сама…
Издевательский смешок вырвался с Петиного рта так же резко, как кулак врезался в грудину мужика — хруст, хриплый кашель, харканье кровью.
— Чёт пиздишь ты, как дышишь, дядя, — Петя снова подтянул его за пакли к своему лицу, глаза сверкнули злобой. — А за пиздежь яйца отрезают.
— Не надо, — твердил боров, жмурясь в ожидании удара, а потом повернул голову к Элле, которая стояла прихлопнутая, уставившись на эту импровизированную казнь, как на кошмар наяву. — Элла, я же пошутил! — подвыл он с мольбой в подбитых глазах. — Ты испугалась, что ли? Это шутка была, я не хотел... — и умоляюще глянул на Петю. — Она неправильно поняла.
В горле Эллы застрял крик, который с ужасом эхом разносился в голове: хотелось броситься вперёд, схватить вазу или что потяжелее и разнести эту скотскую морду вдребезги — чтоб не врал, не смел обвинять её в своём гнусном, грязном умысле! Но жгучее желание мести вдруг подточил стыд — змеёй подкрадывался к разуму, шипел ядовито: а вдруг правда не поняла? Обвинила ни в чём бедного человека? Разум тут же хлестанул воспоминанием — липкие руки на бёдрах, под юбкой, тяжёлое дыхание в шею, слова такие мерзкие, каких она не заслужила ни за что.
Перепуганная, она перевела взгляд на Петю — тот всё это время наблюдал за ней цепким, выжидающим взглядом, будто читал душу насквозь. Что он видел в её молчании — слабость? Сомнение? Не успел додумать — Петя встряхивает борова, как тряпичную куклу, поднес кастет к его разбитому носу, блестящему от крови.
— Прощения проси, гандон, а то прилетит по харе так, что зубов не соберёшь. Ну же!
Хряк промямлил извинения — тихо, нехотя, больше в лицо Пете, чем к ней, — и Элла отвернулась, сжалась в комок. Ей не по себе в этой обстановке: воздух густой от пота, крови и ярости.
— Если ты, гнида, хоть пукнешь в её сторону, я тебе хуй отрежу и сожрать заставлю, ты понял меня? — навис Петя над домогателем, как скала. Не дождавшись ответа, заорал, — Ты понял меня?!
Боров кивнул, лихорадочно, отползая к стенке, когда его отпустили. Петя вытер кастет о штаны, повернулся к Элле с победной ухмылкой — в глазах торжество, но и что-то заботливое мелькнуло.
— Что здесь происходит?! — строгий высокий голос матери застал всех врасплох, разорвав напряжённую тишину, как гром среди ясного неба.
В соболиной шубе до щиколоток, с коробкой из кондитерской в руках, стояла Марина Андреевна — тёмные волосы уложены в идеальный пучок, светлые глаза с ужасом обшаривали хаос: дочь в порванной одежде, побитый любовник в луже крови, незнакомый парень с кастетом. Взгляд мельком скользнул по Элле, зацепился за Петю — пристально изучал его кудрявую макушку, — а потом остановился на хряке, и рот открылся в немом испуге.
— Паша, что случилось? — подлетает она к любовнику, ощупывав его лицо и грудь встревоженными пальцами в перчатках.
— Мариночка, дочка твоя — шалава малолетняя, бандита притащила в дом! — хныкал он, хватаясь за её руки и прижимаясь окровавленным лицом к мягкой шубе. — Я их за этим делом застукал, пристыдил, а он меня избил, представляешь?
Элла всхлипнула, мотая головой, когда мать недовольно зыркнула на неё исподлобья.
— Во кадр! — удивлённо фыркнул Карасев, пнув хряка по ноге. — А чё ты Мариночке не рассказываешь, как под юбку дочке её лез, корнишон свой присунуть пытался? Побои и отпечатки снимем — и сядешь, дядь. А на зоне пристающим к маленьким девочкам любят в жопу драть.
Боров заскулил, как побитая псина, но осёкся под пристальным взглядом Марины Андреевны. Та брезгливо отодвинулась, попытавшись встать.
— Мариночка, не верь! Это хулиганка твоя меня соблазнить пыталась, чуть ли не голая встречала, правда, Марин! — он цеплялся за полы шубы, тянул на себя, но она яростно вырвала мех из его липких ладоней.
Марина Андреевна ещё раз глянула на дочь — пристально, как рентгеном: ушибы на скуле, царапины на шее, дырки на платье. Лицо окаменело.
— Вон пошёл, — процедила сквозь зубы. — Не слышал? — обернулась к уже бывшему любовнику. — Встал, собака, собрал манатки и выметайся из моей квартиры. Живо!
Глаза её так яростно сверкнули, что даже Петя уважительно хмыкнул, отступая в сторону.
— Я тебя, козлина, из партии попру! — завизжала Марина, хлестав хряка шарфом, пока тот полз к выходу. — Никакой тебе отдельной колонки в журнале, даже не думай! По всем инстанциям пройду, чтоб тебя, гада, за решётку запихнули!
Её ор, его мольбы с матом разносились по подъезду ещё долго, эхом отскакивая от стен.
Когда дверь хлопнула, Петя склонился к Элле, шепнув ей над ухом:
— О том, что сегодня произошло, никому ни слова, поняла? Языки у людей злые, переврут всё. Если гандончик вернётся или ещё чё — мне сразу говори, лады?
Он тронул её за плечо — крепко, по-братски. Уже за порогом обернулся, весело хмыкнул:
— Юркой только голубей пугать.
***
В следующий раз Петька был уже не в трусах, а в трениках — всё равно заспанный, но с цепким интересом в глазах, когда распахнул дверь.
— Ю-ю-юрк! — проголосил он, впуская Эллу, но взгляд его задержался на ней дольше обычного: скользнул по лицу и рукам, в которых шуршал пакет, — и парень не спешил уходить в свою конуру, будто ждал чего-то.
— Погоди, я к тебе, — она боязливо дотронулась до его руки, но в страхе отдёрнула пальцы, стеснительно протягивая пакет. — Хочу отблагодарить…
Петя потерял интерес, устремился к комнате, но Эллин напористый захват за рукав остановил его. Он удивлённо обернулся, смотрел в упор, с лёгким прищуром, будто не верил: эта скромница, что раньше краснела от его шуточек, теперь сама лезет с подарком? Заглянул в пакет — и замер. Чёрный, как смоль, вязаный свитер, мягкий, тёплый, ручной работы. Петя заулыбался, бережно ощупывал пряжу, перебирал пальцами узор — глаза загорелись детским восторгом.
— Померь, если где-то жмёт — перевяжу, — шепнула Элла, краснея под его взглядом.
Дважды повторять не надо: Петя стянул старую майку, натянул свитер — идеально сидел, кое-где чуть колола плотная вязка, а в основном грел, как батарея, даже в лютый мороз. С кожаной курткой — вообще огонь. Он крутился у зеркала, то и дело бросая взгляды на Эллу — благодарные, тёплые, с искрой, которая не ускользнула от Юрки.
— Откуда свитер? — высунулся из комнаты брат, потрогав Петю за рукав.
— Не лапай! — гаркнул старший, отстраняясь, но сияя. — Элька связала. Мне подарила.
— За какие такие заслуги? — хмыкнул Юрка, переведя взгляд с брата на Эллу — и тут же нахмурил лоб: вот чёрт, между ними что-то произошло? Стоит ли ему волноваться за подругу?
— За такие, которых у тебя нет, — выплюнул Петя в лицо Юрке, но ухмылка не сошла, он вертелся перед зеркалом, как шкодливый мальчишка, заполучивший сокровище. — Ну, Пьер Карден, чё! Ладно, погнал я.
Не снимая обновку, Петя торопливо обулся, набросил куртку и ринулся к выходу. На пороге он резко обернулся — окинул всех цепким взглядом, полной той искры, что зажигала воздух, но на Элле задержался дольше: глаза его потеплели, губы дрогнули в шаловливой усмешке, а подмигивание вышло таким — обещающим, манящим, будто он уже прикидывал, как заберёт её себе. Затем Петя растворился в подъездной тишине.
Элла же решила в тот вечер больше с Петей не пересекаться.
Мой телеграм канал https://t.me/lumixxlux