3 глава
«Огонь плохой»
Фраза Франкенштейна вспыхивает в голове как искорка между проводами, когда Элла, вжавшись в стену дома, наблюдает, как напротив горит здание. Языки пламени облизывают кирпич, оставляя чёрные мазки на стенах, пожирают деревянные наличники окон, давясь вырезанным искусством. Неоновая вывеска пульсирует зелёным свечением, прощаясь с посетителями навсегда. Дом пылает оранжевым цветом, как яркий маяк посреди ночной улицы. Тёмный, густой дым наседает на переулок. В воздухе помимо запаха гари, порхают кусочки обгоревших предметов, приземляясь на дорогу.
Жарко, как в летний пляжный зной. Хочется вытереть лицо мокрым полотенцем. Вокруг ревут сирены пожарных и гости невезучего ресторана «Лайм», которые смогли выбраться из пылающего помещения до его полного обугливания. Артур, как всегда, был прав: Лайм попадёт на первые страницы местного журнала. Как и хотел владелец.
В нескольких шагах от девушки тормозит джип, из которого в панике выбегают парни, все как на подбор в спортивных костюмах. Голосят, кричат, перебивают друг друга. К ним подбегает какой-то паренёк. Одежда в пепле, на лице скорбь перемешанная с паникой.
- И Артура, и Лельку - всех, суки, перестреляли, - истерит пострадавший, цепляясь в олимпийку высокого, короткостриженого парня, чуть ли не падая на колени. Тот придерживает друга, встряхивает.
- Кто?
- Жигалинские, - не сдерживая слёз, скулит погорелый. Высокий сплёвывает на землю. Вокруг него суетятся остальные, стараясь перекричать друг друга, обращаются к нему, дёргают за рукав, но лицо лидера неприступно, сковано размышлениями. - Приходили сегодня, твари, - продолжает потерпевший, устало опираясь на капот машины. - Сам Жигалин со своим кудрявым прихвостнем. Чтоб они сдохли, мрази.
Женский вскрик неподалёку заглушает какофония посторонних звуков. Тонкие пальцы закрывают накрашенные рижской помадой полные губы. На коже останется алый след, как от пореза, такой же, как возникает в душе, когда она понимает, о ком, говорят парни. Никто не обращает на постороннюю внимание, только высокий лидер на миг впечатывает в неё строгий взгляд, но тут же переводит его на своих друзей, командует «по машинам». Двери хлопают, шины взвизгивают. Лайм остаётся догорать.
Элла впервые рада, что опоздала. Нервозность, подгоняющая девушку час назад, кусала за пятки, из-за того, что она не рассчитала время и теперь в спешке бегала по комнате, занимаясь несколькими делами одновременно. Артур обещал, что Лайм преображается после захода солнца. Помещение наполняется живой музыкой, джазовая певица из местной консерватории нежным голоском ласкает слушателей, попивающих авторские коктейли, придуманные самим владельцем. Никакого мордобоя, пьяных выкриков и девиц с низкой социальной ответственностью, всё чинно и культурно, как на западе.
«Только музыка и лайм».
Обняв себя руками и шатаясь, как от бутылки креплёного, Элла идёт по знакомым с детства улицам, пересекая бульвар под свет одноглазых фонарей. Каждая улочка района, тупичок и перекрёсток ей знаком. Она проезжала здесь на санках, закутанная от метели; каталась на велосипеде в лабиринтах подстриженных кустов; ехала на красный, сидя рядом с Карасёвым в его машине. Родное и в то же время чужое. Во что превращается город, где бесчеловечным способом на нём ставят зияющие раны?
Ноги, натёртые туфлями, с кровоточащими мозолями, заводят её во двор подальше от шума дороги, ведут в пустую кованую беседку. Плюхнувшись на деревянную скамейку, Элла долго глядит перед собой на ободранную, расклеенную объявлениями дверь подъезда, распахнутую для залётных любителей покурить или вколоть в организм дрянные вещества в чужом подъезде.
Слёзы мокрыми дорожками скатываются по щекам, стирая макияж. Всё быстрее и быстрее, заставляя девушку прикрыть лицо рукой и тихо разрыдаться.
Всего лишь несколько часов назад, не более трёхсот минут, Артур Субботин красовался перед ней в сером костюме. Рубашка пузырилась, и парень постоянно пытался её поправить, запихивая под жилетку. Примостившись за барной стойкой, Элла слушала рассказ владельца необычного для постсоветских граждан заведения, попутно делая заметки в блокноте. Журнал хотел получить статью о модном кафе и незаурядном молодом хозяине, Артур желал прорекламировать своё детище на весь город, а Элка подработать в редакции как внештатный автор. Всех всё устраивало.
Затвор фотоаппарата щёлкал, и на кадры попали яркий антураж кафе, фигуры из медицинских перчаток и талька, расставленные на всех поверхностях заведения, и две огромные фигуры мужского и женского начала, обрамляющие вход. Камера запечатлела улыбающегося Артура с гордо поднятым подбородком, недовольное лицо девушки в розовом костюме, Лёля кажется, которая ревностно следила за их с парнем общением. На снимках остались: невысокий щуплый человек в малиновом пиджаке, почти лысый, с недовольным и злым лицом, бугаи в чёрном за спиной мужичка и кудрявая голова в кожаной куртке.
«Сергей Михайлович Жигалин», - произнесла нервно розовая Лёля, и Артур, подскочив, как кузнечик, опрокинул Эллин блокнот, сумку и ещё на ногу наступил, оставив след на бежевой коже. Догадки были лишними, поведение владельца пестрело беспокойством о нежданном визите хозяина города. Понимающе кивнув, девушка отпустила нервозного Артура, подбирая вещи с пола.
Ещё раз обойдя заведение, чтобы найти что-то необычное для статьи, Элла наткнулась на удивлённый светло-зелёный взгляд Карасева. Она остановилась прямо напротив арки, ведущей в другой зал, и встретила его глазами. Он сидел сгорблено, поставив локти на колени, пальцы сплетены между собой. Его широкие плечи в кожанке ещё больше выделялись на фоне абстрактного интерьера. В контрасте с местной публикой он казался почти лишним, как опасная деталь: ждал момента, чтобы рвануть. Петя слегка приподнялся - в движении явно чувствовался хищник на старте броска - но его резко прервал Жигалин, скривившись от рюмки и раздражённо шваркнув её на стол. Элла сразу поняла: медлить нельзя. В пару быстрых движений она схватила свою сумку, кинула на ходу Лёле, что обязательно заглянет сюда вечером, и почти на бегу выскочила из здания.
Она перебежала дорогу, собрав пару нервных гудков от водителей. Уже на тротуаре Элла мельком обернулась. На порог кафе вышел Карасёв, пихнув ногой дверь так, что она чуть не поцеловалась с кирпичной стеной. Его взгляд - цепкий, чуть настороженно-хищный - скользнул по улице, моментально упираясь прямо в стройную фигуру девушки. Элла увидела, как на его лице меняется гримаса: углы губ дрогнули в улыбке, взгляд на миг потеплел. Петя поднял руку и пальцами негромко, почти повелительным жестом, позвал её - подойди. Элла лишь мотнула головой. Когда молчаливое требование проигнорировали, парень сделал шаг вперёд, а Элла тут же попятилась. Не дожидаясь нового приказа, развернулась и, почти не чувствуя под собой ног, бросилась за угол, растворяясь среди припаркованных машин.
***
Треск гравия заставляет девушку встрепенуться, быстро вытереть слёзы и уставиться на потревожившего её скорбь парня. Пыльные кроссовки, синие джинсы с потёртостями, тёмная ветровка, чуть съехавшая с плеч, и воротничок рубашки, выглядывающий из-под ветровки.
- Тебя Петька обидел? - заботливо спрашивает Витя, протянув ей носовой платок, который достал из кармана куртки.
- Не сегодня, - вытирает Элла глаза, оставляя на светлом платочке угольные полоски подводки и туши. - Откуда ты?
Витя хмурится, присаживается около девушки. Он вертит в руках видеокассету в белом футляре с надписью, сделанной от руки.
- С Юркой видик смотрели, очень интересный, но страшный фильм, - трясёт он кассетой. - Пока Петька не пришёл. Выгнал меня, - по-доброму улыбается Витя. - Пересеклась с ним?
Элла отрицательно вертит головой. Сквозь листву недавно распустившихся кустов, она замечает «бэху», чернотой бликующей от фонарей. Девушку так окутала тоска, своими плотными щупальцами, что она проморгала приехавшего домой Петьку. Оно и к лучшему. Говорить бы она с ним сейчас не смогла.
- А чего ревёшь тогда?
Остановленный поток горечи вновь хлынул из девушки. Она уткнулась в Витину грудь, тихо рассказывая о произошедшем. Мужская рука гладила её по спине, спокойно убаюкивая. С ним было тепло, спокойно и не страшно. Рядом с Виктором всё воспринималось иначе - он был как стена, кирпичики которой плотно утрамбованы, за ней можно укрыться от любого шторма. Не такой пугливый и неконфликтный мечтатель, как Юра, с его вечным ветанием в облаках, и совсем не из тех, кто взрывается с пол-оборота, как Карасёв. Вите тоже был присущ стержень - прочный, внутренний, но не острый: спокойная сила, не требующая крика.
- Откуда ты Артура знаешь?
- Мы с ним вместе учились до третьего курса, а потом его закрутила эта история с машинами - друзья начали пригонять тачки из-за рубежа, деньги, азарт. В народе их «спортсменами» прозвали вроде бы. Артур пару раз приглашал в их компанию, я не ходила, сам понимаешь, - Витя кивает. Петька бы девчонке голову открутил за такое. - Недавно Артур позвонил. Почти час по телефону болтали - ему, кажется, это было как-то нужно, а у меня как раз заказ на статью о его кафе подвернулся: так и совпало, встретились. Господи, какой кошмар! Он такой вежливый, обходительный, разговаривает - приятно слушать...
- Жигалинские говоришь, - задумчиво произнёс Витя, не отрывая взгляда от кассеты. На плёнке - совсем не кино, а настоящая, жуткая правда: пытки, издевательства, чужое бессильное зло. Теперь решение - его личное дело, его ответственность. С недавних времён работа опером казалась ему не только нужной, но и правильной. Где-то внутри всегда жила острая, немного наивная жажда справедливости: ловить шакалов, сажать за решётку тех, кто ради наживы забывает про любые правила. Геройствовать приятно, ничего не скажешь. Особенно если своими руками этот сраный бардак удаётся хоть немного прикрутить. Про поступки жигалинских Витя знал, слышал, а иногда и видел. С их-то репутацией чего только не ждёшь. Милицейская чуйка, которой он давно научился доверять больше, чем уставам и приказам, шептала: конца ещё нет, это лишь начало. Дальше может быть только хуже.
- Петя - бандит?
Тихий вопрос, заданный больше в пустоту, чем конкретно Виктору, заставляет парня вытереть взмокшие ладони о джинсы. Он глубоко вздыхает, не зная, что сказать. Вечерний ветер холодит тело, пытаясь залезть под одежду. Из всех знакомых, кто мог рассказать ей о бывшем парнем, Элла выбирает Витю, понимая, что милиционер точно не соврёт и не приукрасит. Приговор, поставленный давным-давно, оглашать тяжело.
- Сама как думаешь?
Элла кривится от его попытки уйти от ответа, отстраняется, отворачивает голову. Ей на глаза попадается вновь подъездная дверь, уже чуть прикрытая вышедшим другом. Чуть сместив карие глаза и пройдясь взглядом по множеству окон, тускло освещенных изнутри, утыкается в хорошо знакомые деревянную раму с приоткрытой форточкой. Единственное окно из квартиры Флоры Борисовны смотрит во двор. Петькина комната. Когда-то Элле нравилось сидеть на его подоконнике, свесив ногу в тёмных колготках, и наблюдать, как Петька переписывает песни с кассеты на кассету, чтобы потом оглушить двор любимым репертуаром из лающих колонок.
- Неужели не видела, какой он?
- Не видела! - гаркает Элла, зло посмотрев на Витю. Фраза больно ударяет под дых, тронув совесть. - Думаешь, он при мне кого-то колотил? - Закрыв глаза ладонями, Элла перебирает в памяти фрагменты её первой любви. - Он же двор вместе с ребятами защищал. Качались в старой тренажёрке в подвале, чтобы залётную шпану отпугивать. Петя за меня заступался, и за Родиона, когда до него пацаны докапывались. И за вас с Юркой тоже.
- Да уж, защищал... - хмыкнул Витя, усмехаясь безрадостно. - Только своих, Элл, защищали. А остальных, нормальных мальчишек, щемили по дворам, деньги вымораживали, ломали носы за просто так. Потом все эти «стенка на стенку» - кто круче, какой район главный. Но дальше-то куда круче: рынок, автосервисы подмяли под себя, крышуют всё, что плохо лежит. В районе давно уже шепчут: Карасёв к братве прибился. Жигалинские его к себе подтянули, отец с зоны хлопотал за него. После их «сходок» Петька огнестрел приобрёл. Теперь у него и репутация, и власть, и кровь уже на руках. Кабаки жгут, как семечки лузгают. Петька и раньше агрессивный был, а сейчас у него совсем резьбу сорвало. Ты, конечно, тоже усугубила.
Девушка резко вскакивает, задыхаясь от негодования. Его слова о её вине, подтолкнувшей Петю на кривую дорожку, ощущаются как жгучая пощёчина. Как будто она тот элемент, который только усугубил реакцию. Можно подумать, что если бы он согласился тогда подождать её со стажировки - работал бы на заводе, пил чай с семьёй по вечерам, а в девять вечера засыпал, как паинька. Она разочарованно цокает языком и с горечью признаётся себе: в том и дело, что никакой безгрешности тогда и не ждала. Её с ума сводила именно эта дерзость - Петькина непрошибаемая уверенность, его наплевательская улыбка и упрямая беспринципность. Вот за этот ураган, за то, что он всегда шёл против течения, она и тянулась тогда, ещё старшеклассницей, к Карасёву.
- Эль, это не моё дело, но будь с Петром осторожна, - Витя подходит к ней, его рука опускается ей на плечо - тяжёлая, чуть дрожащая.
- Думаешь, он что-то мне сделает?
Ей никогда не приходило в голову, что кривая Петькина логика подсветит всю их историю в неприятных тонах и подстегнёт парня мстить. Ведь он считает её предательницей, разрушившей отношения, выбрав не любящего парня, а стажировку в далёкой Латвии.
- Эль... - Витин голос становится чуть тише, настороженней. - Петя теперь совсем не тот, что был раньше. Он браток, понимаешь? Если ему что-то нужно - он просто берёт. Для него теперь не проблема - надавить и запугать. Если решит вернуть тебя - вообще не остановится ни перед чем. А может - решит, что пора всё вернуть с процентами. С ним теперь никогда не разгадаешь - что в его голове громче: тоска по тебе или желание наказать.
***
Пот течёт со лба солёными каплями. Лёгкие, бесперебойные насосы, втягивают спёртый кислород. В комнате душно и жарко, как будто помещение ни разу не проветривалось. Чёрные щупальца Пиковой дамы, добравшиеся до его тела и оставившие невидимые смрадные отпечатки, ещё виднеются в сумерках комнаты, но постепенно растворяются. Пакет, сдёрнутый с головы, падает из мужских рук. Петя полулежит, развалившись в старом скрипучем кресле, которое служит ему кроватью с тех пор, как он на правах старшего брата отбил отдельную комнату. Выспаться на кресло-кровати невозможно: то пружина в бок колет, то скрипит при каждом повороте. Но в скрюченной позе и с затуманенным взглядом раздолбанная мебель кажется самой удобной на свете.
Желание покурить щекочет грудь. Мать запрещает дымить в доме, но Карасёв ещё с подростковых лет научился курить в форточку так, чтобы запах из его комнаты в общий коридор не просачивался. Петя нехотя встаёт, приподнимаясь на руках, оступается и падает обратно. Ноги затекли и держать кудрявого кабана не хотят. Кое-как приняв вертикальное положение, он шаркает до подоконника, щёлкает замком и распахивает одну створку настежь. Прохладный поток воздуха обдаёт его потное тело. Пачка сигарет валяется рядом, и он тянется к ней. Закурив, Петя высовывается в окно, задумчиво глядя во двор.
Внизу его, как верный конь, дожидается «бэха», пыльная от просёлочных дорог и пахнущая то грубым парфюмом, то табачным дымом, то кровью. Немецкая машина - как статный зверь: проворная, нос у неё всегда по ветру. На дороге ей уступают, во дворе пацаны раздают уважительные кивки, а девчонки оборачиваются вслед до самых поворотов. За рулём Петя будто бы и правда становится королём - хозяином города, правителем молчаливых улиц. А короля везде ждут, ему не перечат - это не какая-нибудь вонючая «девятка», что вечно барахлила, впитывая в обшивку терпкий дух бензина и дешёвых ментоловых сигарет.
С тех времён Петя зарёкся - к этим сигаретам больше ни шагу. Запах дешёвого топлива Эля безуспешно пыталась заглушить своим цветочным парфюмом: каждый раз, садясь в машину, пшикала вокруг себя густое облако. Приторный аромат - он въедался в обивку, оставался налипшим даже после уборки, выдавливал из кресел последние остатки мужского духа. Петьку тошнило от этой воды, слишком липкой, слишком не его. В ответ на её васильковые нотки он выливал себе на воротник самый жёсткий, будто нарочно едкий одеколон, что только нашёл - никакой «Шипр» и рядом не стоял. Петя будто ставил заслон между собой и её ускользающим, чужим уже теплом.
Лениво повернув голову, Петя смотрит на музыкальный центр. На колонке сиротливо красуется флакон «Cosa Nostra» - аж глаза режет от одного воспоминания. Запах - атас, прямо сквозь стены прошибает. Въедливый падла: лишь разок побрызгал в тачке - потом целые сутки не мог проветрить, казалось, и руль, и сиденья теперь этим сладковатым амбре пропахли. Пацаны до сих пор подкалывают: мол, Карасёв профориентацию сменил - из братвы в жиголо?
Взгляд падает на стойку с кассетами, аккуратно рассортированными по вкусам и настроениям хозяина. Между плотно прижатыми друг к другу пластмассовыми коробочками прячется одна - та самая, от которой Петя собирался избавиться уже тысячу раз и всё никак не решался выбросить. Кассета притулилась на нижней полке, едва заметно, в полупрозрачном подкассетнике, с краю торчит ребро с невидимой наклейкой. Название прикрыто - так, нарочно, чтобы случайно не напороться, и не лишний раз не рвануло в груди. Лежит себе тихо и неприметно, но упрямо цепляется за прошлое, как заноза - зажившую вроде бы рану.
Петя садится около стойки, вытаскивает ту самую кассету, держит в руках, не в силах перевернуть коробку обложкой вверх. Он помнит каждую песню на этой кассете. Знает порядок композиций и на каком слове лента заедает, и что две песни местами перепутаны, но во вкладыше с названиями ошибка не исправлена. Тогда, когда-то, Петя закусывал губу от нервов, высчитывал на глаз точные секунды, перематывал до момента - нужно было успеть поставить запись на чистую ленту, не ошибиться ни на долю. Сидел часами, ковырялся с магнитофоном, перебирал сборники - чтобы всё шло правильно, чтобы не потерять ни единой детали. Намучился тогда изрядно, зато теперь этот скромный пластиковый ящик - сокровище: здесь собраны все песни, каждая до единой значит что-то большее, чем просто слова и музыка.
Перевернув кассету вкладышем вверх, он видит нацарапанную от руки надпись «Элка». Словно чья-то подпись в прошлом, короткое имя, в котором тогда помещалась вся его жизнь. Открыв прозрачную коробку, он бережно вытаскивает кассету. За кассетой спрятана прижатая, вдвое сложенная полароидная фотография. Петя разворачивает снимок. На тусклой, немного выцветшей бумаге - он сам, сумрачно-улыбающийся в чёрном вязаном свитере и, совсем ещё девчонка, длинноволосая Элла, прижавшаяся к нему с такой естественной доверчивостью, что теперь всё внутри перекручивает комом.
Необходимо выбросить эту козу из головы. Два года нормально жил, прошагал на стиснутых зубах, выжег образ из сердца и башки. Все фотки порвал, даже свитер, который она ему связала, Юрке отдал - пусть носит, на сдачу. Рука не поднялась уничтожить. По совету пацанов по девкам пошёл. И, как оказалось, нашёл, да ещё о-го-го каких, только и успевай штаны натягивать. Пацаны подливали масла в огонь: «Зачем страдать, брат? Ещё лучше найдёшь, поярче, погорячее, не то что твоя бывшая!» Даже батя из зоны писал: не цепляйся, мол, - нетронутых полно, себе дороже будешь мучиться. Всё правильно - а всё равно не отпускает, висит где-то глубоко, словно заноза, которую не вытащить.
Какими только проклятиями он в её сторону не сыпал. В голове одна за другой крутились планы мести, такие жёсткие, что и в жутких боевиках не придумать. Брату и матери запретил имя её произносить: исчезла - так исчезла, будто никогда и не было. А когда Элка в Латвию уехала - пустота осталась такая, что задыхался. В своей спальне закрывался и, зарывшись в подушку, плакал навзрыд, осознавая, что может никогда не увидеть ту, которой когда-то на асфальте о любви написал.
Лучше бы она не возвращалась. Тогда не было бы будоражащих воспоминаний и желания вновь караулить её у подъезда. Чёрт его дёрнул погнаться за ней в дождливый вечер. Как будто он материнские угрозы когда-то слушал. Но нет же, попёрся, ишак. Врал сам себе, что не за ней погнался, а от напряжённой домашней обстановки. Педаль в пол - и гнал куда глаза глядят, чуть в какую-то тачку не вписался.
К сожалению, сердце не обманешь, как его возгласы не затыкай. Когда он рыскал по улицам в поисках девчонки, он внушал себе, что хочет ещё раз высказать ей, какая она сука - бросила его ради стажировки в западном журнале. Вычеркнула Карасёва из своей жизни, как неудобную строчку в статье.
Стоило оставить её под крышей старой остановки. Промокла бы, ангиной заболела и... исчезла бы навсегда из его жизни. Руки сами повернули руль в её сторону. В пути до Элкиного дома Петя боролся с желанием задушить её за всё хорошее, особенно за то, что к Юрке пришла, а не к нему и ещё прятаться вздумала от Карасёва. Или обнять сильно-сильно и целовать, целовать, целовать, чтобы втемяшить ей в голову о том, чувства так никуда и не исчезли.
И он предложил ей дружить. Сука, дружить! Тряпка санная ты, Петя Карасёв. Кто ж бабами дружит? На ум пришёл только такой выход. Ну а как? От роли стороннего наблюдателя тошнило, а друг - легальный способ удержать её рядом с собой. Значит, придётся выкручиваться: маневрировать, как в узком дворе - медленно, не спеша, будто Карасёву всё равно. И пусть думает, что всё сама решила. Такое вот совпадение, и Петя тут ни при чём. Пусть сама втянется, сама затянет узел. Главное - быть рядом, дышать одним воздухом, не дать ей уйти дальше вытянутой руки.
Нажав на кнопку и поставив кассету в музыкальный центр, Петя крутит регулятор громкости. Бодрые ноты первой по списку композиции раздаются из колонки. Карасев, повторяя за песней иностранные слова на свой лад и кивая в такт, встаёт, прохаживается по комнате и останавливается около зеркала с отбитым уголком. Ухмыляется, осматривая подкачанную грудь, где сиротливо висит на верёвочке золотой крестик. Петя напрягает мышцы, оценивает себя придирчиво и с явным удовлетворением - не зря, выходит, мучил себя в качалке. Тело теперь другое, даже на старой фотографии он щуплый, а сейчас - всё иначе. Мятый снимок, он закрепляет на зеркале, с удовольствием замечая, что Элла стала ещё притягательней. Выросла. И отдавать её кому попало, особенно чудно́му братцу, Петя не планирует. Карасёв щёлкает пальцами, как аплодисментами, приветствуя возникшую идею, но стук в дверь отвлекает его.
***
Музыка застаёт Юру и Руслана на кухне, когда они играют в «су-е-фа», чтобы определить, кто моет посуду за больши́м семейством. Юра выигрывает, за что получает лёгкий толчок в бок от младшего. Они оба переглядываются, когда слышат приглушённое «уу-ууууу-уу» из коридора, и с любопытством выглядывают из кухни.
В ту же секунду из своей комнаты выходит Флора, убирая распущенные рыжие волосы в пучок. Удивлённо оглядывая сыновей, она медленно подходит к двери старшего. Зажигательная мелодия сочится из щели, зазывая в пляс собравшихся. Но семейство не разделяет внезапную музыкальную паузу, наоборот: нервно вздыхают и переглядываются старшие, а Руслан тихо спрашивает Юру:
- Это та кассета, да?
- Какая кассета? - мать кидает взволнованный взгляд на Юру. Тот обречённо вздыхает, пряча руки за спиной, и теребит пальцы.
- Петька для Эли сборник записал с её любимыми песня. Так и не отдал.
Флора рефлекторно кивает каким-то своим мыслям, и её кулак громко, с остервенением стучит в дверь. Как же она сразу не догадалась: чья ещё могла быть эта пресловутая музыка, что надрывно лилась по кругу из комнаты старшего сына два года назад? Чтобы Петя Челентано, АBBА или диско слушал - уму непостижимо. Из его машины только тяжёлый рок или на худой конец шансон доносился по округе. То время Флора с содроганием вспоминает. Мало того что своего третьего мужа - Лаша - в измене начала подозревать, так ещё и сын с катушек слетел на почве большой любви.
Как только эта злополучная Элка разорвала отношения, Петька в запой ударился. Запирался в комнате, колонки на полную включал и квасил всё, что горело. Ни криком, ни мольбой не остановишь: все бутылки о стену, тяжёлый запах перегара и крошево стекла - полдня вычищаешь, чтобы пьяный дурак ноги не порезал. Выбирался из комнаты только затем, чтобы доковылять до ближайшей стекляшки - сдавленный, осоловелый, мимоходом избегая её взгляда. Флора местных продавщиц чуть ли не на коленях упрашивала ничего ему не продавать. Весь двор на неё осуждающе смотрел, когда Петька пьяный в дрова под лавочкой в собственной блевотине ночевал. Только соседка Лидка с нижнего этажа Флору поддерживала, говорила: «Перебесится. Отходит первая любовь - всегда так. Дай время, залечит всё спиртным, прорвётся».
А Элку крыла вслух, последними словами, проклиная за то, что змею приютила, а та обожгла. Думала, что девчонка - золотая, а оказалась вся в мать-карьеристку, глаза горят - всё бы ей выше и дальше, а любовь где-то на вторых ролях. «Учёба какая-то, как будто у нас журналов и газет нет! Девочка должна быть умнее, мудрее, уступчивее, жить умом, а не амбициями». В конце концов, карьера закончится, когда дети появятся. У само́й Флоры так было и у всех её подруг. Не понимала Флора и не простила бы, если б не Юрочка: вечно тихий, в драках ни разу не замеченный, вдруг не бросился на пьяного Петьку с кулаками, из-за той самой любви. Здесь многое открылось: и свои ошибки увидела, и боль перекатилась на обоих - и за сына, и за эту, чужую уже, девчонку.
Кульминацией стал тот день, когда друзья Петю на руках домой приволокли. Стоять он не мог, ноги разъезжались, лицо бледное, улыбка - туповатая, беззащитная, только блаженно моргал навстречу свету. Ребята посоветовали Флоре обратиться к Карасёву-старшему, иначе сын сторчится. Она так и съехала по стене. Через своих старых знакомых, когда-то друзей бывшего мужа, она смогла быстро связаться с Карасёвым и попросить о помощи, слабо веря, что из колонии можно так легко вмешаться.
Братва, которых Флора боялась и презирала, неожиданно помогла. И уже через несколько дней Петька чистый, без следов запойной щетины, а главное, трезвый сидел за кухонным столом, уплетая борщ молча. Из комнаты больше не звучала ни музыка, ни стеклянный звон, ни горькие рыдания.
Флора слышит тяжёлую поступь, звук щеколды, и на пороге появляется Петя.
- В этом доме что, уже музыку послушать нельзя? - спокойно, без раздражения говорит он.
- Сынок, у тебя всё хорошо? - Флора вопросительно тянет шею, стараясь рассмотреть за его спиной: нет ли там бутылок, а то и чего похуже. Замечает только нараспашку открытое окно. - Ну-ка дыхни.
- Мам, ты чё? Я взрослый уже. - Петя смеётся отстраняясь. - Вон Алибабу нюхай, - кивает Петька в сторону Руслана. Флора тянется носом к старшему сыну, ловит только сигаретный перегар вперемежку с мужским потом. Незаметно выдыхает с облегчением. - Всё нормально, - уверяет Петя и, положив ладонь на её плечо, подмигивает ошарашенному Юрке с Русланом, после чего скрывается в своей комнате.
- Ну, пиздец, - шепчет Юра сквозь зубы, не сводя с двери недоверчивого взгляда.
***
Петя, перемотав кассету точно на нужный момент песни, быстро набирает на мобильнике номер, который по-прежнему держит в голове, будто пароль от детства. Вот техника пошла, диву даёшься: никаких тебе больше стационарников, где вечно надо шептаться в прихожей или перетаскивать телефон в комнату, чтобы никто не услышал. А сколько скандалов из-за телефонного провода, который то смят в клубок, то растянут до неприличия! Сейчас всё проще - телефон всегда под рукой: звони где угодно, говори что хочешь. Только тариф кусается, но для такого случая и не жалко.
Парень слышит гудки в трубке и молится, чтобы не Элкина мать сняла. Она трубку дочери в руки не даст, за две секунды провод дёрнет, и Петя не дозвонится.
Гудки тянутся слишком долго, и Карасёв злится, неужели Элка в такое время где-то шлындает? Надо бы пояснить при встрече, что здесь не Рига и ходить поздно вечером опасно. Вот наконец в динамике - звонкий, молодой, знакомый до дрожи голос. Всё внутри обрывается. Петя тут же нажимает кнопку «play» и подносит трубку в колонке.
Когда они встречались, то стоило Элке свалиться с ангиной и застрять дома, Петя каждый вечер звонил ей. Вместо долгих разговоров он устраивал свою «Угадай мелодию»: ставил к трубке её любимые треки - то Губина, то западную попсу и даже «Nirvana» - чтобы она угадывала, что сегодня за песня. Голос у него был довольный, чуть лукавый, как будто он и сам через музыку лечился вместе с ней. Для Пети это было что-то вроде тайного языка любви - когда словами не умеешь или стесняешься, зато мелодии говорят всё за тебя. Эта странная телефонная игра стала их тайным ритуалом - маленькой радостью, которая скрашивала Элькины больничные вечера и, может, лечила не хуже микстуры.
Сигарета мелькает во тьме
Ветер пепел в лицо швырнул мне
И обугленный фильтр на пальцах мне оставил ожог
Скрипнув сталью, открылася дверь
Ты идёшь, ты моя теперь
Я приятную дрожь ощущаю с головы до ног!
- «Лирика» Сектор Газа, - из трубки доносится её голос, сдержанный и чуть напряжённый, и ему ясно: она недовольна и пытается скрыть лёгкое смущение.- Девятый трек, который ты записал без разрешения.
- Угадала, - радуется Петя, поднося трубку к уху. Он добавил «Сектор Газа» в её сборник, чтобы среди всей глянцевой попсы и диско прозвучала живая пацанская правда - искренняя и честная, отражая не только весёлый ритм, но и своё настоящее чувство.
Карасёв на мгновение замирает, потом с нарочитой небрежностью добавляет:
- Если захочешь переслушать - кассета ждёт.
Мой телеграм канал https://t.me/lumixxlux