Глава 28
За окнами квартиры Тхэхёна медленно опускался зимний вечер, словно кто-то мягкой кистью растушёвывал сиреневые и персиковые краски по небу. Первые пушистые снежинки вились в свете уличных фонарей, будто крошечные перья, и весь город наполнялся ожиданием чего-то доброго, предрождественского.
Внутри квартиры царил приятный, тёплый хаос — тот самый, который невозможно подделать.
Повсюду — коробки с гирляндами, блестящей мишурой и разбросанные шишки, запутавшиеся в длинных проводах. Пахло апельсиновыми корками, хвоей и горячим шоколадом, который Данби, по её словам, «случайно переварила». Из динамика на подоконнике играла тихая, старомодная рождественская песня, слегка шипящая от старости записи.
В центре гостиной, возвышаясь на старой стремянке, восседал Тхэхён. В одной руке он держал серебряного оленя, во второй — пульт от гирлянды, а между зубами зажал гвоздик.
— Ну-ка, стой, не дыши, — командовала Данби снизу, щурясь. — Он у тебя смотрит не туда! Чуть-чуть влево... нет, вправо... ещё чуть!
— Ты мне скажи уже куда конкретно, а не как навигатор без сигнала! — возмутился Тхэхён, балансируя на одной ноге. — Я, может ,художник, а не инженер!
— Художник не удержался бы на стремянке, — хмыкнула Данби. — Так что, поздравляю, ты гений равновесия!
Он фыркнул, повернул оленя и оглянулся вниз.
— Вот! Теперь нормально?
— Не-а. — Данби склонила голову набок, как эксперт. — Он теперь как будто издевается над нами.
— Идеально, — усмехнулся Тхэхён. — В этом весь дух Рождества.
Он спрыгнул со стремянки, и серебряный олень едва не свалился, но чудом устоял. Данби всплеснула руками:
— Я же говорила!
— Если бы я слушал тебя с первой минуты, мы бы до сих пор гирлянду распутывали, — буркнул он, а потом, вдруг улыбнувшись, добавил: — Хотя, в твоём исполнении даже это было бы зрелищно.
Данби закатила глаза, но на щеках у неё появился румянец.
На полу, у нижних веток ёлки, восседали Чимин и Хисоль. Точнее, Хисоль действительно украшала дерево — аккуратно развешивала игрушки, расправляла веточки и любовалась результатом. А вот Чимин... делал вид, что помогает.
На деле его внимание было целиком сосредоточено на ней.
Он стоял совсем близко, почти касаясь её спиной. Его руки легли на её талию, будто случайно, но не двигались. Когда она тянулась повесить стеклянный шар, он подался вперёд, и его губы на мгновение коснулись её щеки.
— Осторожно, она хрупкая, — шепнул он ей на ухо, и от его низкого голоса по спине пробежали мурашки.
— Игрушка или я? — тихо ответила она, не оборачиваясь.
— И ты тоже, — усмехнулся он, беря новую игрушку и снова касаясь её руки.
Хисоль чувствовала, как горят уши, как под свитером учащённо бьётся сердце. Вся квартира наполнялась мягким светом гирлянд, отражавшихся в стеклянных шарах, и этот свет ложился на его лицо, делая глаза ещё глубже и теплее.
Всё вокруг будто растворилось: шум Тхэхёна, ворчание Данби, даже запахи корицы и хвои — всё это стало просто фоном для того мгновения, когда его пальцы чуть сжали её талию.
— Так, господа, взгляните на шедевр! — с гордостью воскликнул Тхэхён, спрыгнув со стремянки и театрально указывая на вершину ёлки. — Вот она, рождественская коронация оленя!
Данби скрестила руки на груди, поджав губы.
— Ну, допустим, олень на месте. Но гирлянды висят криво.
— Что-что? — возмутился он. — Это не криво, это хаотичный дизайн! Артхаус, минимализм, душа художника, понимаешь?
— Душа художника умерла, когда ты повесил красную лампочку рядом с синей, — сухо заметила Данби.
— Ах вот как! Тогда давай, сама полезай! — Тхэхён сделал шаг вперёд, хитро прищурившись.
— А я полезу! — вспыхнула она и решительно потянулась к стремянке.
Но стоило ей сделать шаг, как он мягко, но уверенно поймал её за талию и притянул к себе.
— Успокойся, моя капризная зайка, — прошептал он, опуская подбородок ей на плечо. — И так сойдёт. Главное — атмосфера.
Данби замерла. Щёки мгновенно залились жаром, и она фыркнула, будто сердясь, но уголки её губ предательски дрогнули.
— Атмосфера у нас и так слишком тёплая, — пробормотала она, пытаясь скрыть улыбку. — Ещё чуть-чуть, и ёлка загорится.
— Так зато будет эффектно, — усмехнулся он. — Скажем, это была инсталляция.
— Инсталляция твоего безумия, — откликнулась она, но её голос стал мягче.
Чимин, наблюдая за ними, тихо рассмеялся.
— Знаешь, я никогда не думал, что стану свидетелем рождественского флирта на фоне пластмассового оленя, — сказал он, обнимая Хисоль сзади.
— А я никогда не думала, что почувствую себя частью... — она замялась, подбирая слова, — семьи.
Он посмотрел на неё с лёгкой, почти детской нежностью.
— Тогда считай, это официальное объявление: ты теперь часть этой сумасшедшей компании.
— Только не заставляй меня пить их горячий шоколад, — тихо рассмеялась она.
— Обещаю, — прошептал он, коснувшись губами её виска.
Через полчаса ёлка сияла всеми цветами. На полу валялись пустые коробки, в чашках остыл шоколад, а Данби сидела на ковре, закутавшись в одеяло и ворча, что «Тхэхён опять положил мандарины рядом с гирляндой, и теперь всё пахнет салатом».
Тот, не слушая, возился с колонкой.
— Ну что, включим классику? Или устроим танцы?
— Только не «Jingle Bells», — простонала Данби. — У меня на эту песню аллергия.
— Тогда — «Last Christmas»! — радостно объявил он, и первые аккорды зазвучали, наполняя комнату мягкой волной ностальгии.
Чимин поднялся, подошёл к Хисоль и, чуть поклонившись, протянул руку:
— Потанцуешь?
Она засмеялась, но всё же встала. Его ладонь была тёплой, и когда он обнял её, весь мир снова сузился до этих объятий. Они двигались медленно, едва покачиваясь под музыку, а за окном тихо падал снег.
— С Рождеством, моя любовь, — прошептал он, почти касаясь губами её уха.
Хисоль улыбнулась, чувствуя, как в груди распускается что-то лёгкое и яркое, будто ещё одна гирлянда зажглась где-то глубоко внутри.
Она подняла глаза — на сверкающую ёлку, на Тхэхёна и Данби, спорящих у колонки, на снег за окном — и подумала, что впервые за долгие годы ей по-настоящему хорошо.
Не просто спокойно.
Не просто уютно.
А счастливо.
Пахло мандаринами, хвоей и любовью.
И это, наверное, и было самое настоящее Рождество.