Глава 27
В спальне, которую Тхэхён выделил им, царила тишина, нарушаемая лишь далеким гулом города за окном. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, каждый погруженный в свои мысли. Прошлое тяжелой тенью висело между ними.
Хисоль повернулась на бок, чтобы лицом к нему. В полумраке ее глаза казались еще больше.
«Чимин...» — ее голос был тихим, как шелест листвы. «Те фотографии... которые я отправляла Минсоку. Ты... ты смотрел на них?»
Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Он не стал лгать или уклоняться. Он смотрел прямо на нее, и его взгляд был честным, пусть и полным стыда.
«Да, — выдохнул он. — Я смотрел. Снова и снова. И не только смотрел. Я... я жаждал их. Жаждал тебя. Даже тогда, когда ненавидел себя за это. Это была моя самая грязная и самая дорогая тайна».
Она слушала, и на ее лице не было гнева, лишь глубокая, сосредоточенная серьезность. Она как будто взвешивала его слова, пропуская их через сито своей боли.
И тогда она сделала нечто, от чего у него перехватило дыхание. Медленно, чуть робко, она села и сняла свою футболку. Потом — штаны. Она сидела перед ним в одних лишь простых белых хлопковых трусиках, ее бледная кожа мерцала в темноте, а руки инстинктивно пытались прикрыть грудь и живот. Щеки ее пылали румянцем смущения, но она не опускала глаз. Это был не соблазн. Это был акт глубочайшего доверия и исцеления. Она позволяла ему смотреть на себя — по-настоящему, без экранов и лжи.
«Смотри, — прошептала она. — Это всего лишь я. Настоящая».
Он замер, пораженный ее смелостью. Потом, не в силах сдержаться, он мягко притянул ее к себе, к кровати. Его движения были нежными, почти благоговейными. Он раздвинул ее ноги, открывая взгляду самое сокровенное. Но в его взгляде не было ни хищничества, ни оценки. Было лишь благоговение и мучительная нежность.
«Ты прекрасна, — его голос дрожал. — Каждый сантиметр. Каждая веснушка. Каждый шрам, который я оставил на твоей душе».
Он склонился, и его губы коснулись не ее губ, а внутренней стороны ее бедра. Это был поцелуй-извинение, поцелуй-благодарность. Он целовал и ласкал ее там, где когда-то царили лишь стыд и унижение, превращая их в места, достойные поклонения. Его язык выписывал нежные узоры, его зубы слегка покусывали нежную кожу, заставляя ее вздрагивать не от страха, а от нарастающего, невыносимого напряжения.
Его пальцы скользили по ее животу, поднимались к груди, ласкали напряженные, заострившиеся соски, а его рот и язык продолжали свою терпеливую, внимательную работу там, внизу. Он читал ее тело как открытую книгу, улавливая каждое изменение дыхания, каждый сдавленный стон.
И когда ее тело внезапно затряслось, а ее пальцы впились в простыни, и из ее горла вырвался тихий, срывающийся крик, он не отстранился. Он позволил волне ее кульминации прокатиться через нее, держа ее за бедра, шепча слова любви и обожания.
Когда последние судороги отпустили ее, она лежала обессиленная, ее грудь быстро вздымалась, а по щеке скатилась слеза — но на этот раз это была слеза освобождения. Он медленно поднялся и лег рядом, просто глядя на нее, на ее разметавшиеся волосы и сияющее, умиротворенное лицо.
«Я люблю тебя, — сказала она, и на этот раз в ее голосе не было и тени сомнения. — Только тебя».
И в этот раз, когда он обнял ее, прижимая к своему сердцу, он знал, что они не просто занимались любовью. Они закладывали первый камень в фундамент чего-то нового, заливая старые раны не стыдом, а светом.