Глава 22
Тхэхён ушел, и дом погрузился в гулкую, натянутую тишину, будто затаив дыхание. Чимин стоял, прислушиваясь к собственному сердцу, которое колотилось где-то в горле. Он слышал, как за дверью ванной щелкнул замок. Собрав всю свою решимость, он подошел и тихо постучал костяшками пальцев.
«Хисоль? Позволь мне войти».
Ответа не последовало, лишь приглушенный вздох. Он осторожно нажал на ручку — дверь поддалась. Она сидела на холодном краю пустой акриловой ванны, ее гипсовая нога неловко вытянута вперед, а здоровая поджата под себя. Она уткнулась лицом в колени, и ее длинные темные волосы скрывали лицо, но по вздрагивающим плечам он понял, что она плачет.
«Уходи, пожалуйста», — ее голос был беззвучным шепотом, полным опустошения.
Он не ушел. Медленно, давая ей время отшатнуться или крикнуть, он опустился перед ней на колени. Паркет холодом просочился сквозь ткань брюк. Теперь их глаза были на одном уровне.
«Я не уйду, — тихо сказал он. — Я отнял у тебя слишком многое. Твое доверие. Твоего единственного друга. Твое чувство безопасности. Я знаю, что одно «прости» ничего не исправит. Но я должен сказать тебе правду, даже если это последнее, что ты захочешь от меня услышать».
Он глубоко вздохнул, его взгляд тонул в мокрых от слез ресницах, в веснушках, которые он когда-то считал признаком нелепости, а теперь видел в них уникальную карту ее души.
«Я люблю тебя, Хисоль. Не как игрушку для битья. Не как проект для переделки. Я люблю ту огненную силу, что заставила тебя швырнуть в меня вазой. Я люблю твой ум, который прячешь за этими очками. Я люблю ту бездонную нежность, которую ты дарила вымышленному парню, веря, что он тебя понимает. Это всегда была ты. Только ты. И это осознание сводит меня с ума».
Она подняла на него глаза. В ее огромных карих глазах бушевала буря — боль, предательство, гнев, и та самая надежда, которую она пыталась задавить, как сорняк.
«Я ненавижу тебя», — выдохнула она, но это прозвучало как отчаянная мольба, как признание в немощи.
«Знаю, — он мягко, едва касаясь, провел пальцем по ее мокрой щеке. — И я буду заслуживать твое прощение каждый день. Всю оставшуюся жизнь, если ты только позволишь мне быть рядом».
И тогда в ней что-то окончательно рухнуло. Словно плотина, сдерживавшая целый океан невысказанной боли, тоски и запретной любви, не выдержала. С глухим, разрывающим душу рыданием, она бросилась к нему, обвив его шею руками, вцепившись в него, как тонущий в спасительную соломинку. Ее гипсовая нога неловко стукнула о пол, но она не обратила на это внимания.
«Я так тебя ненавижу... и так безумно люблю... это невыносимо...»
Он подхватил ее, прижав к себе так крепко, что, казалось, их сердца начали биться в унисон. И когда его губы нашли ее губы, это не было похоже ни на один их предыдущий поцелуй. Не было в нем насмешки, цинизма или желания унизить. Это был поцелуй-исповедь, поцелуй-обетование. В нем была вся горечь раскаяния, вся накопившаяся за месяцы страсть и щемящая нежность, которую он так долго в себе подавлял.
Он бережно поднял ее на руки, стараясь не задеть сломанную ногу, и понес в спальню. Он уложил ее на прохладный шелк простыней, и его губы снова прикоснулись к ней — к векам, к вискам, к уголкам губ.
Он склонился к ее шее, и его губы, горячие и влажные, прикоснулись к тому месту, где пульс отбивал частую, трепетную дробь. Сначала это был просто нежный поцелуй, легкое давление. Но затем его губы сомкнулись плотнее, а язык провел влажную, горячую линию по ее коже. Он не торопился, наслаждался самим процессом, чувствуя, как под его губами учащается ее сердцебиение. Он втягивал ее кожу, мягко, но настойчиво, и она чувствовала странное смешение легкой боли и пронзительного наслаждения, которое растекалось по всему телу горячими волнами. Когда он наконец оторвался, на ее шее осталось темно-розовое, почти лиловое пятно — печать его страсти, его обета. «Ты моя, и я — твой», — говорил этот засос.
Его руки, эти самые руки, что когда-то отшвыривали ее книги и сковывали болью, теперь творили с ее телом иное. Он не просто касался ее. Он исследовал. Его большие, с тонкими шрамами на костяшках пальцы, скользили по ее боку, к ее животу. Он ласкал ее не просто поглаживаниями, а растягивающими, пробуждающими каждую клеточку прикосновениями. Его пальцы медленно разводились, скользя от центра ее живота к бедрам, растягивая кожу, заставляя ее чувствовать каждую линию своей ладони, каждую черту отпечатка. Это было похоже на то, как разминают податливую глину, придавая ей новую, желанную форму. От этих неторопливых, властных движений по ее телу пробегали мурашки, а в низу живота закручивался тугой, сладкий узел желания.
Она не могла сдержать тихий, сдавленный стон, когда его пальцы достигли самых чувствительных изгибов ее талии. Это был не крик, а скорее срывающийся выдох, полный отдачи и мольбы. Ее собственные руки, обычно робкие, теперь впились в его спину. Ее ногти, короткие и небрежно обкусанные, с силой провели по его коже, оставляя на ней красные, горячие полосы. Это не было актом агрессии. Это был ее собственный язык, ее способ сказать: «Я здесь, я чувствую, я отвечаю тебе». Она чувствовала под своими пальцами рельеф его мышц, напряженных от сдерживания, и шрам на лопатке — молчаливый свидетель его же прошлых боев. Она царапала его, как бы желая оставить на нем свои собственные отметки, свой ответ на его татуировки.
Он вздохнул, когда ее ногти впились в него, и его губы снова нашли ее грудь. Он взял ее маленькую, упругую грудь в свою ладонь, как бы взвешивая ее, ощущая ее совершенную форму. Его большой палец медленно, с почти невыносимой нежностью, провел по затвердевшему, чувствительному соску, заставляя ее выгнуться и издать еще один, более громкий стон. Затем он склонился и взял его в рот.
Сначала это был просто горячий, влажный поцелуй. Потом его язык обвил сосок, закружился вокруг него, лаская и дразня, пока все ее тело не затрепетало от нарастающего напряжения. А потом он начал сосать. Медленно, ритмично, с той же настойчивой нежностью, что и при поцелуе на шее. Ощущение было настолько интенсивным, таким всепоглощающим, что ей показалось, будто все ее существо, вся ее душа стягивается в эту одну точку, в этот эпицентр бушующего внутри нее шторма. Она вскрикнула, ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а прижимая его сильнее к себе. Мир сузился до жара его рта на ее груди, до влажных, грубоватых ладоней на ее бедрах, до огненных дорожек, что ее ногти оставляли на его спине.
Он не останавливался, переходя от одной груди к другой, отдавая каждой одинаковое количество внимания и ласки, пока она не начала метаться под ним, ее стоны стали громче, непрерывнее, переходя в отчаянные, беззвучные мольбы. Он поднял голову, его губы блестели в лунном свете, а глаза пылали триумфом и обожанием. Он видел ее — полностью отданную, раскрывшуюся, прекрасную в своем потерянном от наслаждения экстазе.
Когда он, наконец, раздвинул ее дрожащие колени, он снова замер, давая ей привыкнуть. Он смотрел на нее, затерянную в белизне простыней, с растрепанными волосами и сияющими глазами, и шептал, как заклинание: «Ты так прекрасна... Я люблю тебя... Скажи, если будет больно...»
И когда он вошел в нее, медленно, преодолевая барьер ее невинности, старый деревянный каркас кровати тихо, по-старчески, заскрипел. Этот звук, такой обыденный и интимный, казалось, навсегда вписывал этот момент в историю этого дома.
Она зажмурилась, ее ногти впились в его напряженные мышцы спины, оставляя на коже красные полосы. Острая, жгучая боль смешалась с переполнявшим ее чувством близости, полного растворения в нем. Он не торопился, продолжая шептать слова любви, лаская ее бедра и живот, пока ее тело не привыкло к нему, не начало отвечать ему в такт, подстраиваясь под его ритм.
Ее первая кульминация нахлынула на нее неожиданно, как теплая, освобождающая волна, сметающая всю боль и обиду. Она тихо вскрикнула, зарывшись лицом в его шею, ее тело содрогнулось в его объятиях и затем обмякло, полностью отдавшись ему.
Он еще какое-то время лежал на ней, чувствуя, как бьется ее сердце, затем осторожно, стараясь не задеть ее ногу, перевернулся на бок, не выпуская ее из объятий. Тишину комнаты теперь нарушало лишь их выравнивающееся дыхание и редкие, затухающие поскрипывания кровати.
Она лежала, прижавшись щекой к его потной груди, слушая, как утихает бешеный стук его сердца. Ее рука лежала на его спине, на свежих царапинах, будто гладя их. И сквозь сонную истому, сквозь остаточную боль в теле и на душе, она прошептала в тишину слова, которые были и капитуляцией, и самым большим завоеванием:
«Я люблю тебя, Чимин».
И в этот миг, среди осколков их жестокого прошлого, под тихий скрип старой кровати, родилось что-то новое. Хрупкое, испытанное болью, омытое слезами, но неоспоримо настоящее.