Глава 23
Первые лучи утра пробивались сквозь жалюзи, окрашивая спальню в золотистые полосы. Хисоль проснулась от непривычного ощущения — она не была одна. Тепло другого тела, тяжесть руки на ее талии, ровное дыхание у нее над ухом. Память о вчерашнем дне нахлынула на нее — боль, ярость, страсть, признания — и она невольно замерла.
Но прежде чем страх успел снова сжать ее сердце, он пошевелился. Чимин, уже проснувшийся, просто наблюдал за ней. Увидев, что ее глаза открылись, он улыбнулся — не самодовольной ухмылкой, а мягкой, почти застенчивой улыбкой, которая полностью преобразила его лицо.
«Доброе утро», — прошептал он, и его голос был хриплым от сна.
Она ничего не успела ответить, как он уже склонился и коснулся губами кончика ее носа. Легкое, воздушное прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. Потом он поцеловал ее в щеку, в ту самую, где когда-то оставил следы от муки.
«Я готовлю завтрак, — объявил он, но не спешил вставать, а лишь притянул ее ближе, обняв за талию. Его ладонь была большой и теплой даже через ткань свитера. — Ты должна быть голодной».
Он не спрашивал. Он заботился. И это было так ново и так обманчиво просто, что у нее перехватило дыхание.
Пока она сидела за кухонным островом, укутанная в его огромный халат, он возился у плиты. Это было зрелище — Пак Чимин, наследник состояния, с сосредоточенным видом переворачивал оладьи. Они подгорали, дымок щипал глаза, но он упорно продолжал. И все это время он постоянно возвращался к ней — чтобы поправить воротник халата, чтобы дотронуться до ее руки, чтобы снова поцеловать в макушку или в висок. Каждое прикосновение было вопросом: «Ты еще здесь? Ты все еще со мной?». И молчаливым ответом было то, что она не отстранялась.
После завтрака, который оказался на удивление съедобным, он помог ей собраться. «Сегодня тебе снимут гипс, — сказал он, натягивая на нее носок на здоровую ногу. — Я отвезу тебя».
В больнице он не оставлял ее ни на секунду. Он сидел рядом в приемной, его нервозность была почти осязаемой. Когда врач наконец вызвал ее, Чимин вошел следом и стоял все время, пока жужжала пила, сжимая ее руку в своей. Его лицо было серьезным, будто от исхода этой процедуры зависела его собственная жизнь.
И вот гипс снят. Ее нога, бледная и хрупкая на вид, была на свободе. Она осторожно пошевелила ею, и врач похвалил, что все зажило хорошо.
Чимин опустился на колени прямо на больничном полу, не обращая внимания на странные взгляды медсестер. Он бережно взял ее стопу в свою ладонь, его большой палец нежно провел по онемевшей коже.
«Больно?» — спросил он, глядя снизу вверх.
Она покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. В его глазах она видела не торжество, не собственничество, а облегчение и ту самую нежность, что заполнила их утро.
«Больше я не дам тебе упасть», — тихо пообещал он, и это прозвучало не как пустая бравада, а как обет.
Он снова поцеловал ее, уже не в макушку, а в губы — быстро, но твердо, прямо посреди больничного коридора. И на этот раз в ее сердце, рядом с застарелой болью и осторожной надеждой, поселилось новое чувство — робкая вера в то, что, возможно, некоторые раны действительно могут зажить, а жестокое начало способно обернуться неожиданно хрупким, но настоящим счастьем. Дорога домой была заполнена не гнетущим молчанием, а тихим разговором, и его рука лежала на ее колене, как будто он боялся, что она исчезнет, если он перестанет ее касаться.