Глава 21
Следующее утро застало Чимина на кухне. Он не спал большую часть ночи, прислушиваясь к малейшему звуку из спальни, где он оставил Хисоль. В голове у него был смутный, отчаянный план: остаться здесь, в изоляции, на пару дней. Без школы, без насмешливого общества, без его прошлой жизни. Он верил, что если она просто будет рядом, он сможет все исправить.
Дверной звонок заставил его вздрогнуть. Это был Тхэхён, с двумя огромными пакетами продуктов. Он вошел, оглядев безупречный, но бездушный интерьер.
«Ну и что, тиран? Как пленник?» — поинтересовался он, расставляя продукты на кухонном острове.
«Она не пленник», — отрезал Чимин, но без привычной злости. Он выглядел уставшим.
Тхэхён пожал плечами. «Ага. А я тут, как твой личный курьер. Кстати, представляешь, — тихо сказал Тхэхён, будто между делом, — мне вчера звонила Данби».
Чимин, обычно равнодушный к сплетням, насторожился.
«И?»
«Да так...» — Тхэхён отвел взгляд, притворно занявшись йогуртами. Его пальцы чуть дрогнули, когда он открыл дверцу холодильника. — «Сказала, что будет в городе проездом».
Он поставил баночку, потом ещё одну — слишком медленно, будто выигрывая время.
«Я... даже не знал, что сказать. Не ожидал».
Он усмехнулся безрадостно. — «Я же её искал.А теперь — она сама позвонила».
В голосе мелькнула едва заметная дрожь.
«Не знаю, встречаться ли. Всё это...» — он замолчал, а потом, чуть тише, почти шепотом, добавил: — «Хотя, если честно, я бы хотел её увидеть. Очень».
Именно в этот момент в дверном проеме появилась Хисоль.
Она шла медленно, волоча гипсовую ногу. Ее длинные темные волосы были растрепаны после беспокойной ночи, на щеках остался румянец сна. Лицо было опустошенным, глаза — слегка опухшими от слез, но в их утренней затуманенности была детская, уязвимая незащищенность. На ней был слишком большой для нее свитер, вероятно, найденный в шкафу, и он почти скрывал ее хрупкость.
Она не смотрела на них, ее взгляд был рассеянно устремлен в пол. Она просто хотела воды.
Чимин замер. Вся его решимость, все планы испарились в одно мгновение. Он смотрел на нее — сонную, потерянную, безоружную в своем незнании, как она выглядит, — и его пронзило чувство, настолько острое, что он едва перевел дыхание. Это не было желанием. Это была странная, всепоглощающая нежность. Захотелось встать между ней и всем миром, включая его самого вчерашнего. Захотелось сгладить все морщинки на ее лице, оставленные болью, которую он причинил.
Тхэхён, заметив его взгляд, едва слышно присвистнул и тут же сделал вид, что увлеченно изучает этикетку на бутылке сок.
Хисоль почувствовала на себе этот взгляд. Она медленно подняла глаза и встретилась с ним. И в его глазах она увидела не насмешку, не злорадство, а что-то непривычно мягкое. Что-то, что выглядело как... умиление.
И это стало последней каплей. После вчерашнего ада, после всего, что он сделал, он смел смотреть на нее с такой... нежностью? Как на милую зверушку? Ее обида, горькая и острая, вспыхнула с новой силой. Ее сонное оцепенение тут же испарилось, сменившись ледяным, ясным гневом.
Она резко отвернулась, даже не подойдя к воде, и, развернувшись на здоровой ноге, направилась прочь. Ее спина была прямой, а плечи — напряженными.
«Хисоль...» — начал Чимин, но дверь в ванную уже захлопнулась с тихим, но решительным щелчком, звуком окончательно захлопнутой перед ним раковины.
Тхэхён выдохнул.
«Ну, браток, — сказал он, ставя сок на стол. — Поздравляю. Кажется, ты в нее по-настоящему влип. И, похоже, это надолго».