Глава 20
Сообщение от Минсока застало ее врасплох. «Давай встретимся. Я хочу увидеть тебя по-настоящему. Завтра, в парке у озера, в 4».
Сердце Хисоль забилось как сумасшедшее. Паника, радость, страх — все смешалось в один клубок. Она перечитывала эти строки снова и снова. Встретиться с Минсоком? С человеком, который знал все ее тайны, который был ее спасением? Но что, если он разочаруется, увидев ее вживую? Что, если она ему не понравится?
Она почти отказалась. Но мысль о том, чтобы наконец-то соединить голос из чата с реальным человеком, была слишком соблазнительной. Она написала: «Хорошо. Я буду в синем платье».
---
Парк был залит мягким золотом заходящего солнца. Хисоль, опираясь на костыль, нервно теребила подол своего лучшего синего платья. Она выглядела вокруг, пытаясь угадать, кто из прохожих может быть им. И тогда она увидела его.
Чимин.
Он стоял под большим дубом, прислонившись к стволу, и смотрел прямо на нее. На его лице не было ни насмешки, ни злости. Лишь странная, незнакомая серьезность.
Ее сердце упало. Неужели он пришел, чтобы снова издеваться? Чтобы сорвать ее встречу? Она попыталась отвести взгляд, сделать вид, что не заметила его, но он уже шел к ней.
«Хисоль», — произнес он, остановившись перед ней.
«Что тебе нужно?» — выдохнула она, глядя куда-то мимо его плеча. «Я... я жду человека».
«Я знаю», — тихо сказал Чимин.
Она подняла на него глаза, не понимая. И тогда все кусочки пазла, все странные совпадения, вся двойственность его поведения — все это с грохотом обрушилось на нее. Его взгляд был бездонным и полным такой муки, что у нее перехватило дыхание.
«Нет...» — прошептала она, отступая на шаг. «Нет, не может быть».
«Я — Минсок, Хисоль», — сказал он, и в его голосе не было ни капли торжества. Только тяжесть. «Это всегда был я».
Мир покачнулся. Она слышала гул в ушах. Ее нога, ее разбитое сердце, все ее доверие, ее слезы, ее самые сокровенные тайны — все было отдано ему. И он... он все это время смеялся над ней. Дважды. И в лицо, и в сети.
«Держись от меня подальше», — ее голос дрожал, но в нем зазвучала сталь. Она резко развернулась, пытаясь уйти, но костыль предательски зацепился за корень дерева. Она потеряла равновесие, но он успел подхватить ее.
«Отпусти!» — она закричала, пытаясь вырваться, но его объятия были как стальные обручи. Он не причинял ей боли, но и не отпускал.
«Нет. Я не отпущу. Я не могу», — он говорил прямо ей в волосы, его голос был сломанным. «Я знаю, что я сделал. Я знаю, что я чудовище. Ты ненавидишь меня, и ты имеешь на это полное право. Но, ради всего святого, дай мне сказать. Дай мне извиниться».
Она билась в его объятиях, пока у нее не кончились силы. И тогда она просто обмякла и разрыдалась. Горькие, истошные рыдания, в которых была вся ее боль, все предательство, вся разрушенная вера.
Он не пытался ее утешить. Он просто держал ее, пока ее тело сотрясали спазмы, и шептал одно и то же: «Прости. Прости меня, Хисоль. Я так тебя прошу».
Когда ее слезы немного утихли, он осторожно, как хрустальную вазу, поднял ее на руки и понес к своей машине, припаркованной неподалеку. Она не сопротивлялась. В ней не осталось сил ни на что.
Он усадил ее на пассажирское сиденье, пристегнул и сел за руль. Они ехали в полной тишине, пока город за окном постепенно сменялся огнями ночной трассы. Он не вез ее домой. Он просто ехал, давая ей время.
Он остановился на смотровой площадке высоко над городом. Выключил двигатель, и их окружила тишина, нарушаемая лишь вечерним ветерком.
«Я не оправдываюсь», — начал он, глядя на огни внизу. «Ничем. Это началось как игра. Жестокая, подлая игра. А потом... потом ты стала для меня реальной. Твои слова, твоя боль... они перестали быть просто текстом на экране. Я пытался убежать, начав встречаться с Чоюн. Но это только сделало все хуже. Потому что я понимал, что единственный человек, с которым я могу быть... собой, пусть даже в лжи, это ты. Тот ты, что разговаривала с Минсоком».
Она молчала, глядя в окно. Но она слушала.
«Я влюбился в тебя, Хисоль, — тихо сказал он. — И в тебя настоящую, и в ту, что доверяла мне в сети. И я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как быть тем, кого ты заслуживаешь. Но я хочу попробовать. Если ты дашь мне шанс».
Он не ждал, что она простит его сразу. Он просто выложил все. Всю правду. Без прикрас и оправданий.
Они просидели так до глубокой ночи. Говорили мало. В основном молчали. Но это молчание было другим. В нем не было лжи. Была только боль, растерянность и призрачная, едва зарождающаяся надежда на то, что даже самая запутанная и жестокая история может иметь неожиданное продолжение.
Он не повез ее домой. Вместо этого мощный автомобиль вырвался на загородное шоссе, унося их прочь от городских огней в поглощающую темноту. Хисоль молчала, прижавшись лбом к холодному стеклу, ее слезы давно высохли, оставив после себя лишь онемение и ледяную пустоту. Она даже не спросила, куда они едут.
Чимин привез ее в загородный дом — огромный, современный и пустынный. Воздух внутри пахл холодом и деньгами. Он включил свет, и мягкое освещение выхватило из мрака минималистичный интерьер.
«Ты голодна?» — его голос прозвучал глухо, нарушая гнетущую тишину.
Она молча покачала головой, глядя в пол. Но ее тело предало ее — живот предательски и громко урчал, выдавая дни нервной голодовки.
Уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Без слов он направился на кухню. Через некоторое время он вернулся с тарелкой, на которой дымился простой омлет с тостами. Он поставил ее перед ней на низкий стеклянный стол.
«Ешь», — сказал он просто.
Она хотела отказаться, проявить гордость, но физиологическая потребность была сильнее. Она ела медленно, избегая его взгляда, а он сидел напротив и смотрел. Не с насмешкой, не с властью, а с каким-то странным, болезненным вниманием, как будто видел ее впервые.
Когда она закончила, он подошел, чтобы забрать тарелку. И в этот момент, проходя мимо, он осторожно, почти несмело, положил руку ей на плечо.
Это было ошибкой.
Прикосновение, которое должно было быть утешением, сработало как курок. Вся ярость, все унижение, вся боль, которые копились месяцами, вырвались наружу в ослепляющем взрыве.
«НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!» — ее крик прозвучал оглушительно в тишине стерильного пространства. Она резко вскочила, дернувшись прочь от него, и ее гипсовая нога болезненно ударилась о ножку стола. Но она не чувствовала боли. Она метнулась к каминной полке, схватила тяжелую хрустальную вазу и швырнула ее в него со всей силы.
«Ты лжец! Монстр! Я тебя ненавижу!»
Чимин инстинктивно отпрыгнул, и ваза разбилась о стену, разлетевшись тысячей сверкающих осколков.
«Хисоль, успокойся!» — попытался он сказать, но это только подлило масла в огонь.
«УСПОКОЙСЯ?! Ты разрушил мою жизнь! Ты издевался надо мной! Ты был моим ЕДИНСТВЕННЫМ другом!» — она уже хватала следующую вещь — какую-то абстрактную металлическую скульптуру. Слезы снова лились из ее глаз, но теперь это были слезы чистой, неконтролируемой истерии. Она бросала в него все, что попадалось под руку, а он, не пытаясь приблизиться, лишь уворачивался, его лицо было бледным и напряженным.
«Я знаю! Я знаю, черт возьми!» — крикнул он в ответ, прикрываясь руками от летящей книги. «Я все это знаю! Но ты сейчас поранишь себя!»
Ее запал иссяк так же внезапно, как и начался. Силы оставили ее, она опустилась на пол среди осколков и хлама, ее тело сотрясали судорожные рыдания. Она была истощена, сломлена морально и физически.
Только тогда он осмелился подойти. Он сделал это медленно, как к раненому зверю.
«Все кончено, — тихо сказал он. — Все. Драться больше не надо».
Он не пытался ее обнять. Он просто осторожно поднял ее на руки — она была легкой, как пушинка, — и понес прочь от последствий ее буйства. Он отнес ее в самую дальнюю спальню, уложил на огромную кровать и накрыл одеялом.
«Спи, — сказал он, стоя в дверях и глядя на ее дрожащую спину. — Никто не тронет тебя здесь. Я просто... я не хочу, чтобы ты поранилась».
Он вышел, притворив дверь, и остался стоять в коридоре, прислонившись лбом к косяку. Он слышал ее тихие, прерывистые всхлипывания. Он привел ее сюда, чтобы поговорить, чтобы все исправить, а вместо этого вызвал бурю, которая лишь доказала — рана, которую он нанес, была слишком глубока. И единственное, что он сейчас мог для нее сделать, — это дать ей безопасное место, чтобы выплакать свою боль. Даже если это место было его домом. Даже если он был источником этой боли.
—————-
Чувства Хисоль после произошедшего были оглушающим вихрем, в котором невозможно было выделить одну эмоцию. Они накатывали волнами, сменяя друг друга, разрывая ее изнутри.
И самое противоречивое чувство — крошечное, ядовитое чувство безопасности, когда он уложил ее в постель. После бури разрушения, его тихие слова «спи, никто не тронет тебя здесь» прозвучали как обещание покоя. И это бесило ее еще сильнее. Он был источником ее хаоса, и теперь он же предлагал ей убежище? Ее измученная психика цеплялась за эту крупицу заботы, даже зная, что она исходит от дьявола. Это заставляло ее ненавидеть себя еще сильнее.
В ту ночь Хисоль не спала. Она лежала в чужой постели, в доме своего мучителя, и чувствовала, как ее старый мир рассыпается в пыль. А новый, полный боли, стыда и невыносимых противоречий, только начинал свой мучительный рассвет.