Лето
— Как же жарко, — выдыхает Кондратий и, потягиваясь всем телом, удовлетворенно постанывает, когда спину приятно ломит, а позвонки отрывисто хрустят.
Парень лениво поворачивает голову и спускает с носа солнцезащитные очки в коричнево-рыжей пятнистой оправе, наблюдая неспешное покачивание зелёных стебельков травы и ярко-золотых бутонов душистых одуванчиков. Рядом на пляжном полотенце развалился Трубецкой и, прикрыв глаза, дремлет под солнечными лучами солнца. У него кожа сверкает и переливается, а по блестящей шее скатывается серебристая капелька и Кондратий, повинуясь секундному порыву, широко лижет по солоноватой коже и ощутимо кусает местечко рядом с ухом. Серёжа недовольно шипит, явно разбуженный неожиданными действиями парня, но от адской жары никак не комментирует веселые смешки Рылеева, который переворачивается на бок, сминая полотенце с детским рисунком трёх поросят, и закусывает губу, наслаждаясь прекрасным телом Трубецкого.
Кондратию до сбитого дыхания и искр напряжения перед глазами нравиться решение Серёжи начать заниматься спортом и следить за здоровьем. Пока Трубецкой, просыпаясь каждый день в шесть, идёт на пробежку, Кондратий получше укутывается в тёплое одеяло и тихо сопит. Пока Трубецкой поднимает штанги, растягивается или качает пресс на балконе в их квартире, когда все молодые и не молодые особы женского пола пожирают его взглядом, Кондратий пожирает свежие сочные ягоды, купленные на рынке, и тоже не смеет отказать себе в искушении полюбоваться перекатывающимися под тонкой кожей узлами мышц, кубиками пресса и острым разлетом ключиц. Пока Трубецкой принимает контрастный душ после изнурительной тренировки, Кондратий раздевается и подходит к парню со спины, жарко выдыхая в его шею и жадно оглаживая руками Серёжу, тот, к слову, совершенно не против этих нежностей, но надолго его не хватает — хочется большего. Пока Трубецкой яростно впивается губами в губы и целует, грубо имея парня прямо в душе, Кондратий на одном дыхание выстанывает собственническое «— Моё» и хнычет, когда его разворачивают спиной, больно прижимая щекой к холодной стене, и проходятся цепочкой укусов от беззащитной шеи к выпирающим лопаткам, сбиваясь с уверенного ритма и глухо рыча в красное ухо. Кондратий собственник и Серёже это дико льстит и безгранично нравиться.
— Кондра-аш, ты меня щас сожрешь, — смеётся Трубецкой и, прищуриваясь, кладет руку на глаза, защищаясь от едко-кислотных лучей. Рылеев дергается, отрываясь от мыслей, и хитро улыбается, предлагая, скорее для того, чтобы охладить желание оседлать такого открытого и преступно соблазнительного Серёжу прямо сейчас на общественном пляже:
— Идём искупаемся?
Парень кивает охотно и поднимается — на его спине отпечатались складки от полотенца и у Рылеева пальцы чешутся провести по нежно-красным полосам и поцеловать выпирающий седьмой позвонок. В воде плещутся Миша Бестужев-Рюмин и Серёжа Муравьев-Апостол, с которыми они приехали из Питера на Селигер. Паша где-то шляется, наверное пошёл в магазин либо за пивом и лимонадом, либо чтобы побыть хотя бы пять минут в прохладном месте, Романов с ним. Последний вообще не хотел ехать сюда, но после того как узнал, что Пестель зачинщик этой поездки, поломавшись для приличия, согласился.
Ехали они все шестеро в одной машине, хорошо, что у Трубецкого она была большая, рассчитанная на многодетную семью, но потесниться все-таки пришлось. Миша даже за поездку — которая длилась восемь часов, спасибо пробкам, — успел полежать на Апостоле, и, психанув после сережиного «— Мишель, не крутись. Ты своими костями меня всего пропорол», попросил сосредоточенного на дороге Трубецкого остановиться и затолкать его в багажник. И Миша имел ввиду не себя, а Апостола. Рядом с водителем сидел Романов, который был ответственен за музыку и навигатор, но так как с первым у Коли были проблемы — его музыкальный вкус нравился только разомлевшему в крепких объятиях Бестужеву, — его место занял прибухнувший Пашка, включивший истинно русский шансон в сопровождении душевных песен Меладзе, но которого пересадили обратно на первой же заправке. Кондратий же сидел посерёдке — прямо между орущим про то, что они не туда свернули Пестелем и спокойным Апостолом — и то ел, то спал, то, по просьбе всех присутствующих, читал матерные стишки, а когда замученного Трубецкого заменил Романов и парень пересел назад, выгоняя с насиженного места Апостола, Рылеев приказал всем сесть ровно и уложил Серёжу на ноги остальных, начиная перебирать волосы любимого и комментируя это все тем, что «— Будте добры захлопнуть варежку и дать водителю и спонсору этой пьянки-гулянки поспать». Трубецкой за это поцеловал его незаметно для всех во внутреннюю сторону ладони и прошептал уставшее «спасибо».
Когда они наконец таки приехали, все кто смог выбежали на улицу — это были Миша и Паша, которые начали орать как подстреленные и танцевать танец шпроты — сие действо никак по другому назвать было нельзя — директор туристической базы, выглядывающий из окна и наблюдающий цыганские танцы и совершенно не подходящее, но такое искреннее пашино «—Асса!», смирился с веселыми гостями и пошёл предупреждать об этом остальных. Романов, вышедший из машины и размявший спину, подошёл к радостному Пестелю и, заметив косые взгляды остальных отдыхающих, прямо дал понять Паше, чтобы тот заканчивал вести себя как эпилептик и не пугал людей. Следом за Колей вышел сонный Апостол и на него сразу же накинулся Миша, сообщая Серёже, что во-первых, как здесь круто, а во-вторых, «— давайте быстрее регестрироваться, я хочу ссать». В машине остались Кондратий и Трубецкой, которые еле прочухались после муторной поездки и просто тупо лежали, еле помещаясь на заднем сидении и переплетаясь всеми конечностями, не обращая внимание на адскую духоту и крики парней на улице.
— Кондраш, — сонно хрипит Серёжа и, расслабленно улыбаясь, заправляет чужую темную прядь за аккуратное ушко нахмурившегося парня, — Кондраш, вставать пора, родной. Давай, нас ждут.
— Мы приехали? — осоловело хлопая глазами, спрашивает Рылеев и поднимается с Трубецкого, который выглядит сейчас невероятно красиво, с испорченной прической, пылающими от жары щеками и длинными ресницами, медленно поднимающимися и опускающимися.
— Приехали, — отвечает голос за стеклом, и дверца машины с щелчком открывается, впуская во внутрь свежий лесной воздух, смешанный с бензином и чем-то сладким — цветочным. Паша, не переставая говорить про то, что «— харе здесь обжиматься», «— давайте быстрее, на это все у вас будет время и отдельный, слава богу, домик», «— Трубецкой, бумажник доставай, нам надо заплатить за дома. Где мои деньги, на что пошла моя многомиллиардная помощь?» и «— ну, Трубецкой, имей совесть, а не только Кондратия, Миша ссать хочет, быстрее давайте, а», выпихивает красных парней из машины, за что те получают миллион предположений, вздохов и свиста со стороны.
Заселились они быстро и без лишнего шума, только Паша погрызся с Романовым, из-за общего домика, но так все прошло гладко. Кинув вещи и чуть не уронив себя и тушку Трубецкого на кровать, заманчиво шепча «— Да к черту их всех, Серёжа, я хочу тебя. Здесь и сейчас», парни собрались пойти на пляж и проверить обстановку и эти места. По пути Паша, как всегда, наступил на муравейник, как всегда, обматерил мать-природу, как всегда, после укуса надоедливой осы, чуть сам ее не укусил, и недовольный ушёл в сопровождении Коли в неизвестном направлении. После этого их никто не видел, но подозревали, что Романов уже не живец, потому что злой Пестель — это пиздец. Иначе не скажешь.
Народу на пляже немного, только их компания, мамы с радостными детьми, копающими путь в Таджикистан — это Кондратий услышал, когда чуть не наступил в эту яму и не провалился туда — и женщины со своими мужьями лет пятидесяти с широкими шляпами на головах, большими цветными пляжными сумками и непрекращающимся криком «— Валера, за буйки не заплывай. У нас кредит на холодильник на тебя оформлен! Умрешь — убью, скотина». Такой колорит, смешанный с пряным запахом трав и цветов, сладковатой пыльцой раскидистой Ивы неподалёку, варёной кукурузой и жареными пирожками с капустой или малиной разжигает приятный огонь в душе и от всего этого хочется дышать, дышать и дышать. Кондратий просто балдеет.
Они заходят в воду и их тут же встречает Апостол, спрашивающий где Паша с Колей и Миша, который не внимая просьбам Рылеева, брызгается водой и в конце просто кидается на Кондратия, окуная его с головой в воду. Выныривает тот с огромными глазами и явным желанием отомстить, поэтому в следующую секунду Миша пытается вырваться из крепкой хватки Рылеева, зовя на помощь Апостола. Тот стоит с Трубецким и смотрит на эту драку с нескрываемым удовольствием и щемящей в груди нежностью, подплывает к пыхтящему и отбивающемуся Мишелю, шепчет что-то на ухо, от чего Бестужев загорается и активно кивает.
Серёжа ныряет под воду и выныривает с Мишей, сидящим на его плечах. Кондратий сразу понимает, что щас должно произойти, поэтому топит с головой нерасторопного Трубецкого, сам неуклюже забирается на его плечи и выставляет руки вперёд, отсчитывая секунды до водного поединка.
Время проходит незаметно, солнце огненным шаром катится к горизонту и капает на водную гладь кляксами карминового и янтарного. Парни довольные и вымотанные вылезают на сушу — Миша с Кондратием спорят кто выиграл в последней схватке, Трубецкой обнимает замерзшего Рылеева и, целуя в макушку, говорит, что «— Отдай ты ему уже эту победу в битве, все равно мы выиграли войну», на что Бестужев хмыкает недовольно и идёт к полотенцам, замечая раскинувшегося морской звездочкой Пашу и Романова, с довольной харей жующего пирожок.
— Это моральная компенсация, — на немой вопрос отвечает Коля и откусывает булку. Чтобы эта особа царских кровей ела еду для обычных смертных было странно и смешно — парень в два метра ростом, сидящий на полотенце с рисунком из детского мультика, уминает пирожок с вишней и отфыркивается от замечаний Паши, который неожиданно нежно и заботливо предупреждает, чтобы Романов откусил булку с другой стороны, ведь там капает джем прям на пальцы и такими темпами парень заляпает все, что находится рядом.
Они собирают вещи под командование обнаглевшего Романова, который отнекивается и повторяет «— Давай, Миша, работай. У меня руки грязные, испачкаю ваши вещи, потом будете на меня гнать», и покидают пляж. В сумерках Кондратий всё-таки проваливается в ту дыру, ведущую в Таджикистан, и Серёжа с заразительным смехом вытаскивает парня, который тихо материться и, гордо вскидывая подбородок, топает по песку к тропинке, ведущей к их домику. Расстаются все с просьбами не опаздывать на завтрак и не бродить ночью по туристической базе в поисках грибов. Последнее было адресовано Паше, который, возмущённо оскалившись, пошёл дальше, сначала пытаясь открыть дверь не в свой домик, но после угрожающих предупреждений хозяев зло прошипел «— Здесь темно, а я вам не шакал, чтобы в темноте видеть» и скрылся в темноте ночи.
Кондратий и Серёжа, попрощавшись с остальными, вваливаются в номер и, несмотря на усталость, виснут друг на друге, шепча желающее «— Ну наконец» и падая на кровать, мгновенно забываясь и целуя друг друга так, как хотелось очень давно, пока на улице гуляет ветер, качая ветви деревьев и усыпляя людей своим загадочным шелестом.