На балконе
Миша кашляет, отрешенно думая, что едкий сигаретный дым в его возрасте — не самая лучшая идея. Легкие жжёт ни то мокрой слизью простуды, налипшей на стенки, ни то колючим ветром, безжалостно бьющим в бледное худое лицо. Вообще-то на улице не так холодно — конец весны, журчат ручьи, — Бестужев-Рюмин складывает руки на перилах балкона и упирается горячим лбом в мокрое от дождя худи цвета горчицы. Смотришь на это «хуюди» — как говорит Пестель — и переносишься в Икею к хот-догам за 30 рублей и глинтвейнам. Миша был бы не против оказаться сейчас в месте, где все пропахло химозными соусами, сгоревшем маслом и суматохой, а не тут, где все безжизненно серо, сыро, противно одиноко и влажно, хотя за стёклами балкона, которые буквально дрожат и предупредительно звенят от мощных басов, орет музыка и народу, как на демонстрации.
Мише страшно.
Дико страшно.
Хочется докурить — Миша поздно замечает, что фильтр давно намок под струями серо-гнилой воды, сочащихся из свинцовых туч — и прыгнуть.
Жить тупо страшно.
Судорожные вопросы ввинчиваются в голову ржавыми гвоздями и крутятся синей бегущей строчкой перед сном, в обед и на завтрак.
Нескончаемая мантра граничащая с истерическим смехом:
Поступление, институт, семья в 20, жена, дети, загородный домик и машина в кредит, ипотека на двушку, вторая работа, развод, надгробная плита и похоронный оркестр.
Обыденность. Правило. Закон жизни.
Мише хочется утопиться в мутной Неве.
Голова трещит от вновь нахлынувших вопросов, водки и простуды в мае.
Отвратительно.
Вообще отвратительно болеть, но в мае, когда впереди ебанное ЕГЭ с его ебанными баллами, когда хочется разорваться на куски от самого важного в жизни выбора — институт, пту, мак, — совсем плохо и тоскливо.
У Миши сводит и ломит правую руку, когда он тянется в карман джинс за мятным леденцом и каплями для носа.
Ментоловая масляная капля неприятно скатывается через стенки носа в горло, и Миша надрывно кашляет, зябко ёжась.
Под питерским небом хочется либо раствориться, либо стечь в канализационную решетку к скалившемуся Пеннивайзу. Но в России даже на стоках надеты тюремные решетки. Нет праву! Нет выбору!
Мишу начинает потряхивать, а поясницу жалобно тянет, когда парень наклоняется за перила, смотря вниз. Крупные капли разбиваются о серый дырявый асфальт подобно падшим ангелам. Также безрассудно и безжалостно.
Дверь щёлкает.
Мише кажется, что щёлкает у него в голове от температуры, потому что перед ним стоит Серёжа.
Серёжа, с беспокойными болотными глазами.
Серёжа, с тёплыми руками, которые тот кладёт на плечи и поворачивает не сопротивляющегося Мишу к себе лицом. К слову, сейчас Бестужев выглядит будто воскресший мертвец — бледно-зелёный, с каким-то гнило-пустым взглядом.
Серёжа, с его щеками, на которых засохли акварельные разводы пунцового.
Серёжа, с банкой пива, опасно поставленной на край перил.
Серёжа, с его серьезно сведёнными к переносице бровями.
Серёжа, с его угрожающим:
— Даже не вздумай прыгнуть.
А Миша что? А Мише просто хочется его послать.
С этой заботой. С разговорами по душам на могильно-серой кухне Пестеля, где самые яркие элементы — это шторы, расписанные в наркоманские кружки и плещущееся на дне зеленоватой бутылки розовое вино, перетекшее своим цветом на дрожащие в нетерпении губы Миши, когда тот тянется к горлу вновь. С его долгим, смешливым и пастельно-крошащимся на подушечках пальцев «— Давай я?» и ловкие манипуляции с иголкой и распушившимся концом нитки, когда Миша впопыхах пытался зашить порванный карман брюк прямо в туалете школы перед фотосессией на выпускной альбом. Стоял Бестужев тогда в отлаженной рубашке цвета кефира и в трусах со Спанч Бобом, недовольно сложив руки на груди и сурово смотря, как Апостол со всем своим аристократизмом в чёрном костюме подрабатывал швеёй, вытянув от усердствия язык.
Миша решил промолчать и перевёл замученный взгляд на двери балкона.
В квартире шумно, ярко, что глаза режет и так же влажно, как и на улице. В середине гостиной на СССРовском ковре, разложенном на полу, прыгает Ипполит — руки-сельди весят по бокам и немного покачиваются, челка иссиня-чёрная, срезанная на «похуй» и на коробку голубо-желтых энергетиков с сахарно-приторными скелетами, свисает отдельными мокрыми прядями и мерзко липнет ко лбу. Поля младше всех на три года — переходит в девятый и считает себя дедом, — по почему-то, когда Апостол привёл его в компанию никто даже не сомневался, что этот пиздюк не вольётся в неё. Ему, как самому молодому, никто не наливал, но Миша знал причину, почему Поля пришёл к Рылееву на квартиру, поэтому отдал свой бокал вина. Эта причина — имя ее Анастасий Кузьмин — сейчас стояла около толчка и беседовала о чём-то философском с Трубецким, который держал Рылеева за отросшие кудри, пока тот выблевывал весь букет напитков выпитых сегодня в туалет — дверь в ванную была приоткрыта, а у Бестужева было отличное зрение. Остальные либо сидели на диване, либо бухали на кухне, рассматривая упоротые магниты на сером холодильнике, либо давно шли домой, подставляя лица холодным каплям.
Мише совсем не хочется смотреть на Серёжу. Не по тому, что боится или стесняется — они прошли и огонь и воду и 11 кругов ада, — а потому что физически больно смотреть и напрягать глаза.
Миша вздрагивает от слишком сильного порыва ветра, принёсшего ледяную воду прямо в лицо. По длинной шее бегут мурашки. На лице блестит болезненная испарина, а на скулах — нездоровая краска.
Опять появляются эти вопросы, только теперь смешанные с Серёжей.
Серё-ёжа...
Имя такое шипящее, будто пузырьки шампанского на донышке бутылки, шелестящее, как осенняя листва под ногами, и протяжно-медовое, сладкое и вкусное.
Мише ни в коем случае не нравится Апостол.
Ну...
Может
Только
Чуть-Чуть
— Миш, ты весь дрожишь.
Бестужев понимает, что его и в правду трясёт. То ли от жара, то ли от осознания давно всем известной истины.
Как Миша не замечал этого?
Не замечал, что его тянет не к изящным девушкам, а к парням. Не замечал, что хочет проводить время не с теми же Пестелем или Рылеевым, а с Серёжей. Не замечал, что просто хочет быть с ним.
Всегда, везде и постоянно.
Миша поднимает мутный взгляд и почти шепчет, скрепя согласными, будто стеклом по пенопласту:
— Все в порядке.
Все в порядке.
Выцарапано на внутренней стороне свинцовых век.
Все в порядке.
Ежесекундная наглая ложь, которая давно стала привычкой.
Все в порядке.
И ничего, что Миша слепо влюбился в лучшего друга, а понял только сейчас, стоя на балконе в квартире Кондратия.
Все в порядке.
И ничего, что этот самый друг просто берет и крепко обнимает закоченевшего Бестужева.
Тепло-о.
Миша громко сглатывает, тыкаясь носом в горячую шею, ощущая тяжелые удары сердца под артерией. Говорить отчаянно не хочется и Миша просто стоит, греясь в объятьях и думая, что «—как хорошо было бы, если бы они с Серёжей встречались». Апостол медленно опускает руки с лопаток на поясницу и немного отстраняется, заглядывая в каштаново-карамельные глаза.
Миша, к сожалению, ничего не может в них прочитать, но уверен, что там либо плещется беспокойство, либо стоит прямой вопрос: «— какого хуя?».
Серёжа ведь всегда такой: чужие проблемы превыше своих ставит, все и всегда могут рассчитывать на его помощь, но сам Серёжа никогда ее не попросит, никогда не скажет, что тяжело, сделает все сам, все один.
Никому кроме себя довериться не может.
Мише от этого немного обидно — горло сдавливает колюче-горькими щипцами, а нос неприятно щиплет.
— Я вот, Миш, тебя не понимаю, — тихо говорит Серёжа, наклоняя голову в бок, — ты — больной, приперся на попойку вместо того, чтобы отлеживаться дома. Что с тобой не так? Почему ты так похуистически относишься к своему здоровью? Экзамены — это не тот повод, чтобы убиваться и думать о том, как быстрее умереть. Миш, ну скажи, что случилось?
Мише хочется сказать что «— да пошёл ты со своей заботой, на себя посмотри — похудел на пять кило от стресса и бессонницы», «— не указывай, я взрослый человек» или «— я не болею, просто тут жарко», но он приподнимается намысочках и болезненно-жарко выдыхает в чужие губы:
— Ты со мной случился.
Дотронуться до губ хочется до невозможности, но чувство страха сковывает мышцы.
Серёжа сам подаётся вперёд.
Хочется взвыть от того какой этот поцелуй неторопливый, аккуратный и открытый. На подкорке появляется мысль, что Апостол теперь тоже заболеет, но от этого Миша только улыбается в поцелуй.
Когда Апостол отрывается и поворачивается к банке с пивом, отрывая «кольцо» и надевая на безымянный палец Мише, Бестужев думает, что ему ни в коем случае не нравится Серёжа.
Ну...
Может
Только
Чуть-чуть.