Карантин
В двадцать четыре года Серёжа понял несколько вещей. Первое — никогда не смешивать пиво с водкой. Второе — если не хочешь умереть в последнюю неделю учебы, то лучше не прокрастинировать весь учебный год. И третье — карантин — страх всех народов и времён.
Просидев почти два месяца взаперти, Серёжа совсем забыл как выглядит улица. Да что это, он разучился нормально ходить. Теперь, когда ему надо было встать с кровати, отложить чертов «зум» и пойти в гостиную, Серёжа был похож либо на плохую проститутку, проглотившую костыль, либо на шпроту. Кондратию нравился второй вариант. Серёже нравился Кондратий.
Они снимали квартиру уже полгода и все эти полгода они ебали друг другу мозги, но не друг друга. Серёже очень нужен был адекватный и спокойный сожитель, с которым они могли бы потянуть аренду квартиры. Появился Кондратий. В размеренную жизнь Сергея, состоящую из учебы 24/7, конспектов, учебной литературы и костлявого друга Константина, которого подарили Трубецкому на др, в прямом смысле, ввалился взлохмаченный, упрямый, вечно что-то доказывающий и ищущий для своей прекрасной жопы неприятности, парень. Серёжа в момент, когда Кондратий затаскивал свои вещи в квартиру, подумал « — а где можно купить веревку и мыло?».
Жить с Рылеевым, действительно, оказалось весело, так, что даже слёзы наворачивались. А ещё наворачивались неприятности, из которых Серёжа обязан был вытаскивать непутевого соседа. Он, конечно, вытаскивал, но по пути из участка домой клевал Кондратию мозги и говорил, что на митингах-хуитенгах опасно, на что тот глаза, как ребёнок, закатывал, смотрел исподлобья и куксившись шипел « — ты там не был и никогда не появишься. Не тебе меня учить и хватит меня полоскать!».
Отношения у них были, мягко говоря, токсичные. Когда Рылеев узнал, что Сергей учится на нейрохирурга, брезгливо хмыкнул, а на убивающий взгляд Трубецкого смущенно разъяснил « — я просто кровь не переношу. У меня с врачами и болезнями отдельная история.» и улыбнулся слабо, совсем тускло и задумчиво. Кондратий учился на дизайнера. Чертил разные проекты, придумывал, вдохновлялся разными брендами, а иногда даже спрашивал совета у Серёжи, но ещё у него был блокнот, который он никому не показывал, хранил у себя в комнате, совсем редко доставая. Серёжа думал, что там какие-нибудь мысли, личные переживания либо планы или расписание на день, но выпытать у Кондратия ему так и не удалось. К теме профессий и будущего они больше не прикасались. До карантина.
Серёжа сидит на кухне залипая в одну точку. Через пару минут у него должна быть лекция, но он никак не может проснуться. В комнату заходит сонный Кондратий и, увидев отстранённый вид Трубецкого, дотрагивается до его плеча и трясёт.
— Сереж, все хорошо?
Трубецкой дергается и смотрит на Кондратия, будто впервые его видя. Тот выглядит помято: индиго-серые синяки под глазами и спутавшиеся грязные волосы. На нем его излюбленная пижама с розовой пантерой, которая, по рассказам Рылеева, прошла с ним и огонь, и воду, и медные трубы. Кондратий, удостоверившись, что Серёжа ещё более менее живой, ставит чайник, открывает холодильник и, не наблюдая в мерзлотно-льдистом ящике ничего кроме повесившийся крысы, зло захлопывает дверцу и тяжело опускается на табурет, кладя голову на стол, накрытый цветастой клееночной скатертью.
— У меня щас пара.
— У меня щас смерть, если я не поем.
Кондратий жалуется и ставит острый подбородок на стол, поднимая грустные глаза на Серёжу, который смотрит на него и бровь вскидывает.
— А я что могу сделать? — беззлобно хмыкает, но Кондратий на мгновение опускает глаза и раздумывает над чем то своим, обводя пальцем красный бутон мака напечатанном на клеёнке.
— Давай закажем еды? — предлагает Кондратий и смотрит умоляюще.
Серёжа шикает на парня и заходит в конференцию, громко здороваясь с лектором. Кондратий залезает на стул с ногами и смотрит на Серёжу, не выжидающе, не призирающе или как нибудь зло, просто смотрит, рассматривая черты гордого лица и крепкую фигуру. Ему, на самом деле, в глубине души, даже нравится Серёжа и его суровость и прямолинейность. Кондратию кажется, что таких людей: красивых, до невозможности, умных и интересных — мало и ему повезло снимать с одним из них квартиру.
Так проходит утро — тянется как резинка, даже не собираясь заканчиваться. Серёжа после пар устало вздыхает, трёт глаза и виски, а потом смотрит в электронный и видит дз на завтра.
— Они совсем там сума посходили?
Слова подкрепляет истошный вопль из комнаты Кондратия и истерический смех смешанный с диким плачем и неразборчивыми словами. Через минуту на кухню входит Рылеев: весь красный от злости и слез, руки немного дрожат пока он пытается налить воду в кружку, его вообще всего немного потряхивает.
— Кондраш, — ласковая форма имени сама слетает с языка и Серёжа совсем по детски запинается, когда видит глаза Рылеева. В них непонимание, отчаяние, ярость и плещется океан слез. Он садится за стол, двигается ближе к Трубецкому и яростно выпаливает:
— Компьютер решил не сохранять мой начинающийся писаться диплом, — Серёже от этих слов самому плохо сделалось, а Кондратий от слабости и потраченных нервов вновь тихо заплакал. Серёжа не знал, что сказать.
— Сереж, — продолжил Кондратий, смахивая струйки горячих слез с щёк. — Там была первая часть. Мне ее сдавать через день!
Кондратий опрокинул голову на стол, сильно стукаясь лбом и крича от досады и несправедливости, но это было не важно, важны были руки, закрывшиеся в кофейные кудри, и тихие успокаивающие слова:
— У тебя все получится. Ты все успеешь. Если что — я тебе во всем помогу, Кондраш.
Кондратий от этих лишь сильнее затрясся и взглянул красными опухшими глазами на Серёжу, всем своим видом твердя и крича « — спасибо».
Так проходили дни. Долгие мучительные карантинные дни. За это время ничего особо интересного не случалось, только тихие вечера, когда парни сидели на кухне и молча пили чай, разглядывая ту пресловутую скатерть с разводами кофе и сгоревшими кружками из под окурков — из них двоих курил только Трубецкой, а Рылеев выкидывал пачки дорогих сигарет, за что получал сильные подзатыльники, — или ночи, проведённые за сериалом. Конечно, карантин их очень сблизил. Рылеев обычно никогда не впускал Серёжу к себе в комнату, но на изоляции они вместе валялись на кондрашиной кровати, Трубецкой притаскивал гитару, найденную в хламе своей комнаты, и они пели, может фальшиво, но зато душевно. Все шло своим чередом.
Серёжа даже не понял как влюбился. Просто, одним утром поднялся с кровати и резко захотел проведать Кондратия, заварить ему чай без сахара, ведь за карантин у парня повысился сахар в крови и он даже один раз потерял сознание, и просто пригладить вечно кудрявые волосы. Ситуация накалялась с каждым днём. Кондратий невзначай докасался до руки Серёжи, когда смеялся над его шуткой, задумчиво закусывал губу, когда рисовал, а сердце Трубецкого каждый раз пропускало удар, пока щеки наливались краской. Он понимал, что вечно скрывать у него не выйдет, поэтому решил сделать первые шаги. Какими были шаги — в светлое будущее или на могилку — было не ясно.
Серёжа стал больше свободного времени уделять Кондратию: приходил к нему в комнату, они общались, смеялись и поникшие расходились, когда время заходило далеко за полночь. Когда Рылеев предложил нарисовать Серёжу, тот был вне себя от радости и воспринял это как ответный шаг, но Кондратий был настолько смущён полуголым телом Трубецкого и поглощён работой, что не замечал откровенных подкатов в свою сторону. Сережа же подумал, что Рылееву просто не хочется с ним общаться, поэтому, попытавшись ещё несколько раз наладить отношения, он замкнулся и закрылся в себе, всячески игнорируя непонимающие взгляды и вопросы Кондратия.
А потом Серёжа нашёл блокнот. Ну как нашёл — бессовестно украл из нижнего ящика в комнате Кондратия.
Кондратий собрался в магазин. Надев обмундирование в виде медицинских перчаток, нагло позаимствованных у Серёжи, и маски, Рылеев повязал длинный шарф и посмотрелся в зеркало, приглаживая темные лохмы.
— Не сдохни там, — от наставления Трубецкого становиться смешно и Кондратий хмыкает:
— И тебе не хворать.
— Купи мне киндер.
— Я тебе не мамочка, а ты не ребёнок, чтобы есть киндер.
— Сказал человек, который вчера смотрел Смешариков и ел червячков, — фыркнул Серёжа и вытолкал насупившегося Рылеева за дверь.
Без Кондратия в квартире становиться как-то не по себе. В открытое окно задувает влажно-сырой ветер, и Серёжа босиком шлепает по полу чтобы закрыть источник холода. Парень задерживает взгляд, прослеживая за капелькой дождя, лениво стекающую с поверхности стёкла, и замечает знакомую фигуру, перепрыгивающую лужи и машущего пустым пакетиком. У Серёжи в груди тепло растекается и затопляет своим приторно-сладким сиропом, нервно сжимающуюся красную мышцу.
— Дурак, с голыми щиколотками пошёл. Мне же его потом лечить.
От этих слов сводит челюсть а под ложечкой сосет, и Серёжа зашторивает окно, направляясь к себе в комнату. Парень заходит в маленькое тёмное помещение и падает на кровать, рукой нашаривая телефон. Маленькие белые циферки на дисплее насмешливо мигают и показывают, что мобила разрядится через минуты три. Начинается программа сдохни или умри. Парень вскакивает с постели, разворашивая одеяло, бежит к тумбочке и просматривает ящики, роется в рюкзаке, которым он не пользовался месяца три. Зарядки, как по иронии судьбы, Трубецкой не находит ни в своей комнате, ни на кухне, ни в ванной. Остаётся единственный вариант, но на этот шаг Серёжа без разрешения пойти не может. Личное пространство как никак.
Гудки эхом разносятся по полу пустой квартире, трубку снимают с недовольным:
— И пяти минут не прошло, Трубецкой.
— Кондраш, не знаешь где моя зарядка? — Серёжа скрещивает руки на груди и отстранённо смотрит на экран. Абонент молчит.
— От куда я знаю где твоя зарядка, — раздаётся шипение и Трубецкой устало прикрывает глаза, — Возьми мою, она в моей комнате, на тумбочке.
— Спасибо.
Отвечает ему погасший экран и звук дождя за окном.
В комнате Кондратия пахнет бумагой, книжными страницами и уютом. Трубецкой невольно расплывается в улыбке, когда видит прикреплённые к стене полароидные фотографии. На карточках в основном Рылеев с друзьями из института, родителями или просто снимки природы, но на недавних фото появился Сережа. Трубецкой берет с тумбочки шнур, так и не сводя глаз с домашнего фото, где Кондратий, обняв всеми конечностями одеяло, спит, не подозревая, что фотограф слюни на него — такого нежного и хрупкого — пускает. Серёжа опускает глаза и смотрит на тумбочку, вспоминая, что Рылеев убирал сюда свой блокнот. Достать книжку хочется до щекотки под рёбрами и Серёжа, перешагивая через здравый смысл и игнорируя сирену, воющую в голове, садится на корточки и отодвигает нижний ящик. Блокнот совсем маленький и потрёпанный, листы у него почти все исписаны мелким витиеватым почерком, и Серёжа прислоняется к корпусу кровати спиной, открывая книжку на первой странице и начиная читать. Стихи.
С каждым прочитанным стихотворением у Серёжи все сильнее начинает кружиться голова. Мало того, что все написано так нежно, окрылённо, страстно, печально и уповающе, так во всех этих строках Серёжа узнаёт себя. Ревность жжёт внутренности и подогревает кровь. Эту самую мышцу, о которой так многие пишут, говорят и поют, будто режут самым тупым ножом: пилят, пытаясь пропороть нежную оболочку, а когда лезвие не проходит, берут и просто остервенело бьют об стену. Серёжа задыхается и сглатывает мокро-горький ком, застрявший в горле. Хочется закрыть этот чертов блокнот, забыть эти все стихи и сделать вид, что все как раньше — н о р м а л ь н о. Серёжа продолжает читать. Стихи прекрасны — это все, о чем сейчас мог подумать Трубецкой.
— Кондратий тоже прекрасен, — тихо хрипит Серёжа, веером переворачивая страницы, из которых выпадает листок.
Парень поднимает его и задумчиво крутит в руках, не решаясь прочесть, что там написано. Он и так уже влез туда, куда не следовало. Если об этом узнаёт Кондратий, то их дружба с треском прекратиться. На коричнево-желтом листе печатными буквами написана фио Кондратия и диагноз. «Намеренное самоповреждение.» У Серёжи темнеет перед глазами.
Кондратий отворяет дверь и приносит с собой свежесть улицы и два пакета с продуктами. Серёжа стоит бледный в проеме, держа в руках справку и блокнот, Рылеев его не замечает.
— На улице ужасно. Я даже рад, что мы сейчас на изоляции.
— Кондратий, — прокашливаясь начинает Трубецкой делая шаг вперёд. Рылеев вопросительно поднимает бровь и непонимающе смотрит.
— Ты че такой бледный? Сереж, нормально все?
Ответа не следует.
— Да купил я твой киндер! Прекрати, пожалуйста, меня пугать!
— Селфхарм?
Серёжа протягивает справку Кондратию и поправляет ворот своей футболки. У Рылеева в глазах плещется непонимание и животный страх. Парень весь сжимается и потупляет взгляд, перебирая в пальцах конец шарфа.
— Ты рылся в моих вещах? — закипает парень, поднимая мокрые глаза на Серёжу, — Какого черта, Трубецкой?!
— Почему ты не рассказал мне об этом? — шипит парень.
— Ты и стихи мои прочитал?! — перебивает Кондратий, зло смотря на блокнот в руке парня.
— Да, но это не важно. Почему, Кондратий, ты мне не рассказал? Я, какой никакой, врач!
— И что, то что ты врач? Ты ничего обо мне не знаешь. Я уже как пол года не режу себя, мне не нужна помощь! Эта справка старая. И тебя не касаются мои проблемы.
— Очень даже касаются! — кричит Серёжа, быстро преодолевая короткое расстояние, и прижимает испуганного Рылеева к хлопнувшей двери, — Почему ты такой эгоист, Кондратий? Почему, когда я хочу тебе помочь, ты все время противишься? Почему замыкаешься и не рассказываешь о своих проблемах? Конечно, планета не крутится вокруг одного тебя, но есть люди, которым ты дорог!
— И кто они?
— Я.
И, притягивая за темно серый шарф к себе, целует. Серёже уже все равно, что подумает Кондратий, ему просто катастрофически нужно почувствовать, что парень здесь, рядом и живой. Представить только, полгода назад Кондратий мог умереть в луже собственной крови, и не было бы ничего. Серёжа бы просто не нашёл смысл жизни. Не нашёл бы вечную хитрую улыбку, громкое пение в душе, щекотку с самого утра, когда Серёжа злой и несобранный, горький кофе, сваренный специально для Трубецкого, потому что Кондратий пьёт исключительно фруктовый чай, подкалывающее «принцесса-хуитесса», когда Рылеев обижается на Сережу и последний сидит под дверью в чужую комнату, поя серенады и матерные частушки, после которых Кондратий обязательно открывает и впускает к себе.
Отстраняется Серёжа неохотно и опускает голову, будто дожидаясь удара или оскорбления, но получает трепетный невесомый поцелуй в висок и объятья.
— Кондраш, — ластится Серёжа и широко улыбается, — эти стихи кому посвящены?
— Тебе, дурень, — легко бьет по спине Рылеев и смеётся.
— А я уже ревновать начал, — отстраняется Серёжа и задумчиво дотрагивается до шарфа, развязывая его, — Кондраш, я прошу, если ты захочешь — расскажи мне, пожалуйста, об этом. Я не буду насмехаться, ты же знаешь. Я просто очень волнуюсь за тебя, солнце.
— Обязательно расскажу, — шепчет Кондратий, тяжело выдыхая парню в шею, — Обещаю.