Поцелуи
Кондратий до жути любит целоваться. В особенности целовать определенного человека. Серёжу Трубецкого. Он целоваться тоже любит, но делать это в общественных местах или при их общих знакомых и друзьях ему не нравится. По его мнению « — если действия превышают обычные касания или держание за руку, то они не должны выходить за пределы дома, потому что это слишком личное и интимное, чтобы выставлять на показ». Кондратий на эти замечания смеётся заливисто, коньячными глазками из под ресниц длинных стреляет и говорит « — если тебе так не хочется меня целовать или, что ты там подразумевал под словом «действиями», то и не надо». А потом, выждав секунды две, не больше, подходит плавно, будто кошка, и шепчет трепетно что-то на ухо. После этого «что-то» Серёжа, не привыкший смущаться и краснеть от неловкости, весь вспыхивает и взгляд отводит.
Пожалуй, смущать вечно холодного и без эмоционального Трубецкого, Кондратию тоже безумно нравится. Особенно, когда Серёжа якобы не замечает Рылеева и его провоцирующих действий.
Поцелуи у них всегда разные. Ласковые, невинные и ленивые — утренние, случаются обычно тогда, когда Серёжа опаздывает на первую пару, а Кондратий, разбуженный передвижениями и тихими шипящими ругательствами парня, сладко зевает, тянется и сонно трёт глаза, пока выходит в коридор и плетётся в ванну, видя перед собой Трубецкого, который одной рукой чистит зубы, второй — расчесывает запутавшиеся волосы и из-за всех сил пытается не заснуть на ходу. Кондратий подходит к нему и крепко обнимает сзади, а на сережино « — Кондраш, я опаздываю. Не знаешь где мои брюки?» улыбается и щекочет размеренным дыханием шею парня, а потом поднимается на носочках, изворачивается, как змея, и чмокает в немного колючую от щетины щеку Серёжи. Горячо шепчет « — Что же ты так поздно встаёшь? Кто тебе спать мешает?», а у Трубецкого сердце начинает биться чаще, а перед глазами всплывают вчерашние ночные образы, не такого, как сейчас, невинного и сонного Кондратия. Серёжа умывается и, повернувшись к Кондратию, который до этого внимательно изучал спину Трубецкого с розовато-коралловыми царапинами, нежно прикасается своими губами к чужим. Поцелуй не углубляет, губу нижнюю посасывает бережно, оттягивает, прихватывает зубами, дышит тяжело и напоследок лижет языком по ней и довольно отстраняется. Кондратий приоткрывает глаза, бросает мимолетный взгляд на Серёжу и щекой трется о его грудь, шепча « — Брюки в комнате, там где вчера оставил. Беги уже в шарагу, первая пара Милорадовича, он тебе не простит опоздание».
Бывают поцелуи злые, ревнивые и остервенелые. Кондратий — тот человек, которому всегда и везде нужно внимание. Помимо того, что он эмоциональный, он очень тактильный и, действительно, соблазнительный и желанный. Сережа замечал это и раньше, но, когда твой парень откровенно флиртует с какой-то девушкой из бара, все плавные изгибы, бархатистый тягучий голос, искристые глаза и розовый язычок, которым он пробежался по нижней губе, не сводя томного взгляда со смущений девицы, ещё сильнее давят на Трубецкого.
Тот сидит на высоком стуле около барной стойки, осушая второй коктейль, от которого в голове немного шумит, кружится и путается. Рядом с ним сидит Муравьев-Апостол и, закусив губу, смотрит на Мишеля, танцующего и прыгающего в толпе, всего мокрого, растрепанного и молодого. Трубецкой тоже смотрит на танцпол и видит, что Миша заметив взгляд Апостола, улыбается пьяно, расслаблено и подмигивает. Серёжа выдыхает, когда видит акварельные красные разводы на острых очерченных скулах Муравьева, и отпивает алкоголь. Трубецкой не так сильно пьян, как тот же Миша, бесстыдно крутящий жопой и всем своим видом показывающий, что он тут батя, к которому, расталкивая всех, идёт Сергей. Серёжа вновь смотрит на Кондратия, сидящего на удобном диванчике, и понимает, что девушка, похоже, поела бессмертия. Ее маленькая ручка легла на ногу Рылеева, с нажимом поглаживая, а тот в свою очередь несильно откинул голову на спинку дивана и при обнял ее за плечи. Серёжа охренел и подавился коктейлем. Злость затопила рассудок, и Трубецкой, довольно таки, прямо и уверенно поднялся и быстрым шагом пошёл к Кондратию. Тот, заметив Серёжу, улыбнулся нахально, мол « — ревнуешь? Как прекрасно...» и шикнул на девушку, которая что-то увлечённо ему рассказывала или обещала, что они проведут вместе прекрасную ночь. Последнее предположение Трубецкого окончательно выбесило и, когда он подошёл к дивану, больно схватил Рылеева за руку и повёл в сторону туалета, игнорируя спотыкающегося и путающегося в ногах Кондратия, не успевающего за Серёжей, и недовольную девушку. Затолкав Кондратия в кабинку, Серёжа тут же прижал его к грязной стенке и раздраженно зашипел:
— Что это было?
— Ты про что? — невинный взгляд из под ресниц и хитрая ухмылка. Вся эта непричастность и дерзость окончательно разозлили Трубецкого и он вклинил свою коленку между вмиг ослабевших ног Рылеева.
— Ах, ты про Наташу? — примирительно протянул Кондратий, стараясь уйти от прикосновения, но Трубецкой ещё крепче прижал коленку к паху и подвигал ей.
— Мы с ней разговаривали, — краснея, пробурчал Кондратий, смотря на Серёжу потемневшим и поплывшим взглядом. — Только разговаривали. Я даже не думал про...
— Не заставляй меня ревновать, — грубо прервал Трубецкой, наклоняясь к лицу Кондратия. — Никогда. Даже не думай об этом. Понял меня?
— Д-да, — запинаясь произнёс Кондратий, приоткрывая рот и тихо-тихо стоня, когда Серёжа ощутимо сжал его пах и укусил за ключицу. — Да, папочка.
Трубецкой замер, а в его глазах мгновенно потемнело. Он зло впился в приоткрытые губы, терзая нежную кожу зубами и слизывая кровавые бусинки острым горячим языком. Широко лизнул по скуле Кондратия и укусил его подбородок, вырывая откровенный и полный обожания стон. Поцелуем назвать это сложно, скорее жадные и алчные столкновения зубами и жаркие переплетения языками, но обоих это устраивает. Сил у Трубецкого хватает только на хриплое « — на колени» и крепкое, почти болезненное сжатие тёмных кудрей Кондратия, устроившегося на грязном полу.
Бывают поцелуи дразнящие, тягучие и мимолетные — пьяные. Кондратий, несмотря на народ в их квартире, ведь они решили отметить окончание сессии и пригласить пол Универа к себе домой, перебирается к Серёже на колени, под свист выпившего Пестеля и смущенное
« — ооууу» Мишеля. Трубецкой смотрит на Кондратия, на то, как он лениво, чуть заторможенно моргает, улыбается нежно и беззаботно, на его шею, такую манящую и вкусно пахнущую, что тянется к блестящим от шампанского губам. Целуются мокро, иногда не попадая ровно в губы, сладко и дразняще, играясь языками и оглаживая друг друга руками. Кондратий улыбается в поцелуй и гладит большим пальцем щеку Серёжи, а тот отрывается от губ и тыкается макушкой в грудь Рылеева. Кондратий смеётся устало и прикрывает глаза, слыша тихое сопение Серёжи.
Поцелуи жаркие, порывистые и бесконечные, те, от которых голова кружится и хочется большего, чем просто поцелуев, всегда туманят рассудок. Серёжа их просто обожает. Может, обожает не сами поцелуи, но эффект от них просто нереальный. Весь мокрый, красный, смущенный, желающий, чуть ли не рыдающий от своей беззащитности и слабости Кондратий — это та ещё картина. Мокрые глаза с бешеным огнём и пляшущими в нем бесами, вздымающаяся грудь, непрерывный взволнованный шёпот « — ну, пожалуйста. Не тяни, Сереж!» и мягкие губы Трубецкого везде: и на мокрой шее, где пульсирует яремная венка, и на груди, и на рёбрах, и на внутренней стороне бёдер — везде, кроме губ Кондратия. Тот весь взвинченный до предела, рычит, сипит, извивается, дугой вытягивается, когда до его возбуждения дотрагиваются и начинают лениво, неспеша ласкать то языком, то ладонью, будто одолжение тому делая, и Кондратий протяжно, совсем по шлючьи стонет, толкаясь в тёплую влагу рта. А Серёжа отрывается и, поднявшись на локтях, прижимается своими припухшими и мокрыми губами к сухим жарким Рылеева, целуя бесконечно долго, совсем теряясь в пространстве и чувствуя, что Кондратий сдерживается, чтобы не закричать от удовольствия.
Бывают поцелуи разные, но они все по-своему прекрасны, ведь главное — это чувства к тому человеку, которого целуешь, а все остальное появится позже.