| 73 глава |
Прошло два дня. Два долгих, тягучих дня, в течение которых Юнги не появлялся в палате Чимина. Он метался по базе, как загнанный зверь, пытаясь подавить в себе смесь ярости, стыда и страха. Он злился на отца, на Чимина, на самого себя. Каждое воспоминание о том, как он кричал на беспомощного человека в больничной кровати, заставляло его сжимать кулаки до хруста, но идти туда снова он не мог. Гордыня и страх оказались прочнее.
Дверь в его кабинет открылась без стука. На пороге стоял Намджун в простой спортивной форме.
— Пойдем, — коротко бросил он.
— Куда? — мрачно спросил Юнги.
— В зал. Ты выглядишь так, будто готов кого-нибудь убить. Лучше вымести это на груше. Или на мне.
Юнги хотел отказаться, но в отцовском взгляде стояла та самая сталь, которая не терпела возражений. Он молча последовал за ним в пустой тренировочный зал. Воздух пах потом и пылью, напоминая о сотнях их прошлых спаррингов.
Они начали без слов. Сначала это были осторожные выпады, разминка. Но очень скоро накопившееся напряжение вырвалось наружу. Юнги атаковал с яростью, его удары по лапам, которые держал Намджун, были тяжелыми и резкими.
— Он солдат! — рявкнул Намджун, блокируя очередной свинг. — Он выполнял приказ! Ты злишься на него за это? Или на то, что приказ дал я?
— Я злюсь на то, что он позволил себе стать пушечным мясом! — выкрикнул Юнги, нанося серию ударов.
— Позволил? — Намджун парировал, его голос был ровным, несмотря на усилие. — Или доказал, что он надежнее тебя? Что его профессионализм сильнее твоих эмоций?
Удар Юнги пришелся в пустоту, и он едва удержал равновесие.
— Он не должен был идти один!
— Правильно! — отец ловко подсек его, и Юнги с грехом пополам устоял. — Его напарником должен был быть ты! Но ты сам сделал это невозможным! Ты так и не выбрался из своей раны, Юнги! Ты всё еще там, в том вечере, когда узнал правду!
— А он выбрался?! — взревел Юнги, бросаясь в атаку.
— НЕТ! — голос Намджуна прозвучал как удар хлыста, заставив сына замереть на секунду. — Он в своей ране с самого начала! И единственный способ, который он знает, чтобы с ней справиться — это подчиняться приказам и пытаться заслужить прощение, которого, как он считает, недостоин! Твоя ненависть лишь подтверждает его правоту!
Намджун отбросил лапы. Они с грохотом упали на маты. Он подошел к сыну, тяжело дыша.
— Ты кричишь на него за то, что он пошел на смертельный риск один. А что делаешь ты? Ты рискуешь тем, что между вами останется навсегда! И этот риск куда страшнее!
Юнги стоял, опустив голову, его плечи тяжело вздымались. Вся злость вышла из него, оставив после лишь горькую, холодную пустоту.
— Я не знаю, что сказать ему, — прошептал он, и в его голосе слышалось отчаяние ребенка. — После всего, что я наговорил...
— Тогда не говори ничего, — Намджун положил руку ему на затылок, старый, знакомый жест из детства, когда Юнги не мог справиться с какой-то задачей. — Просто приди. Посиди. Дай ему понять, что твое молчание — это не игнор, а передышка. Что твое присутствие — это не атака, а... присутствие.
Он отпустил его и повернулся к выходу, оставляя сына одного в тихом, пропахшем позором и потом зале.
— Гордыня — это роскошь, которую могут позволить себе лишь те, кому нечего терять, — бросил Намджун уже с порога. — У тебя есть что терять. Не уподобляйся мне в молодости. Я чуть не потерял из-за нее всё.
Юнги остался один. Он медленно опустился на колени на прохладные маты, касаясь лбом их шершавой поверхности. Физическая усталость обнажила всю глубину его морального истощения. Отец не предложил ему легких путей. Он лишь вскрыл правду, жестко и без прикрас.
Подняться с матов было трудно. Пойти в палату к Чимину — казалось невыполнимой миссией. Но оставаться здесь, в плену собственной гордыни, стало еще невыносимее. Он поднялся. Сделал первый шаг. Не к примирению, а к тому, чтобы перестать бежать.
***
Палата была похожа на склеп. Тишину нарушал только монотонный пик аппаратуры, будто отсчитывающей секунды до неизбежного конца. Воздух был тяжелым и застоявшимся.
Чимин сидел на кровати, отгородившись от мира непробиваемой стеной молчания. Он не лежал, а именно сидел, подтянув колени, спиной к двери, уставившись в серое, запыленное окно. Его поза была неестественно прямой, словно он окаменел. На прикроватном столике стоял нетронутый поднос с едой — уже третий за сегодня. Рядом лежали нераспечатанные пачки лекарств.
Дверь открылась, и вошел Юнги. Он остановился на пороге, и его сердце сжалось от увиденного. Он знал, что Чимину плохо, но не ожидал этого. Чимин казался призраком — осунувшимся, с восковым оттенком кожи, с темными тенями под глазами. Но хуже всего были его глаза — пустые, безжизненные, смотревшие в окно и не видевшие ничего.
— Сержант отказывается от еды и медикаментов, — тихо доложил дежурный врач, появившийся за спиной Юнги. — Он не реагирует на вопросы, не выполняет процедуры. Организм истощен, рана не заживает. Если так продолжится... — врач развел руками, и в этом жесте была вся безнадежность.
Юнги кивнул, давая понять, что понял. Врач удалился, оставив их одних.
Юнги подошел к кровати. Он видел напряженную спину Чимина, каждый позвонок проступал под тонкой больничной тканью.
— Чимин, — позвал он тихо.
Ответа не последовало. Даже дыхание Чимина не изменило ритма.
— Ты должен поесть, — снова попытался Юнги, и его собственный голос прозвучал неуверенно и фальшиво.
Никакой реакции. Чимин был как статуя, высеченная из отчаяния и апатии.
Тогда что-то в Юнги надломилось. Весь его гнев, вся его собственная боль, копившиеся неделями, вырвались наружу. Он не мог больше терпеть эту тишину, это саморазрушение.
Он резко шагнул вперед, схватил поднос с едой и с грохотом поставил его на тумбочку прямо перед Чимином. Суп расплескался.
— Хорошо! — его голос громыхнул в тихой палате, заставляя Чимина непроизвольно вздрогнуть, но тот все равно не обернулся. — Хочешь умереть? Прекрасно! Отличный план! Дай им всем понять, как ты виноват! Покажи всем, как ты страдаешь!
Юнги наклонился, его лицо было в сантиметрах от щеки Чимина.
— Но знаешь что? Это самый легкий путь! Самый трусливый! Умереть — просто. А ты попробуй проживи с этим! Попробуй проживи с тем, что ты сделал! С тем, что я сделал! Смотри на меня каждый день и помни! Это требует куда больше храбрости, чем тихо сдохнуть в больничной палате!
Он схватил ложку, с силой зачерпнул еду и грубо поднес ее к губам Чимина. Бульон капнул на простыню.
— Ешь! — приказал он, и его голос сорвался на крик, в котором смешались ярость, отчаяние и непереносимая боль. — Ешь, черт тебя дери! Я не позволю тебе сдаться! Я не позволю тебе просто исчезнуть! НЕНАВИДЬ МЕНЯ! КРИЧИ НА МЕНЯ! УДАРЬ МЕНЯ! Но не делай вот так... — его голос внезапно сломался, став тихим и надтреснутым, — ...не делай вот так, молча. Пожалуйста.
Последнее слово прозвучало как мольба. Как мольба человека, который уже ничего не понимает и держится из последних сил.
И тогда случилось чудо. Палец Чимина, лежавший на колене, дрогнул. Медленно, будто против своей воли, он повернул голову. Его пустой взгляд наконец сфокусировался на Юнги, а в глазах мелькнула боль.
Он не сказал ни слова. Но его губы сомкнулись. Потом разомкнулись. И он сделал крошечный, почти незаметный кивок.
Это было согласием на жизнь. Хрупкое, выстраданное, но согласие.
Юнги выдохнул, как будто его самого только что достали с того света. Его рука дрожала, когда он осторожно, уже без злобы, снова поднес ложку. На этот раз Чимин медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, открыл рот и принял пищу.
Они не разговаривали. Юнги кормил его, а Чимин молча ел. Сержант бы отдал жизнь, лишь бы вернуть те прикосновения, те эмоции и чувства, которые были в самом начале.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________