| 41 глава |
Следующие дни. Часть.
После той встречи за складом что-то в атмосфере между ними сдвинулось. Окончательно и бесповоротно. Игру в кошки-мышки сменила сложная, молчаливая договорённость.
Юнги, превозмогая боль, появлялся на плацу каждый день. Он больше не скрывался в кабинете. Он был на виду — бледный, с тростью, но неуклонно восстанавливающийся. И его присутствие было живым щитом для Чимина. Взгляд майора, холодный и оценивающий, скользил по строю, и каждый солдат инстинктивно понимал: любое неуважение, любой намёк в сторону рядового Пака будет расценен как личное оскорбление. Дисциплина в подразделении, вопреки прогнозам, стала железной.
Чимин же, в свою очередь, изменил своё поведение. Насмешливая развязность исчезла, уступив место сдержанной, почти отстранённой собранности. Он не искал встреч с Юнги, но и не избегал их. Когда их взгляды пересекались — а это случалось часто, — Чимин уже не смотрел с вызовом. Его взгляд был тяжёлым, неотрывным, полным немого вопроса и того самого признания, которое он не смог выговорить вслух. Он видел, как Юнги, пересиливая спазм в спине, выпрямлялся еще пряме, и его собственные пальцы сжимались в кулаки от этого зрелища.
Он стал его тенью. Невидимым стражем. Если Юнги, вымотанный, на мгновение закрывал глаза, откинувшись на спинку стула во время совещания на свежем воздухе, Чимин оказывался неподалёку, его спина невольно преграждала путь любому, кто мог бы потревожить майора. Это было неосознанно, инстинктивно.
Поздний вечер. Комната Юнги.
Юнги сидел на краю кровати, растирая ноющую, горящую полосу на спине, где пуля оставила свой шрам. В дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Он не удивился.
— Войди.
В проёме стоял Чимин. Он не был в форме, на нём была простая тёмная одежда. Он вошёл и закрыл дверь, не спрашивая разрешения. Они молча смотрели друг на друга в тишине комнаты, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Юнги.
— Зачем пришёл? — наконец спросил Юнги. Его голос был усталым.
Чимин не ответил. Он подошёл, встал на колени перед ним и, не говоря ни слова, положил свои ладони поверх его рук на его спине. Его прикосновение было твёрдым и тёплым. Он начал разминать напряжённые мышцы вдоль позвоночника, избегая самой раны, но снимая напряжение вокруг неё. Его движения были уверенными и знающими, не как любовник, а как солдат, помогающий товарищу справиться с болью.
Юнги вздрогнул, но не отстранился. Он позволил голове упасть на грудь Чимину, стоявшему на коленях перед ним. Он чувствовал тепло его рук, проникающее сквозь ткань, растворяющее спазмы.
— Я не просил об этом, — пробормотал он в его волосы.
— Я знаю, — тихо ответил Чимин, не прекращая движений. — Но я не мог больше смотреть, как ты мучаешься.
Это было всё. Никаких признаний. Никаких страстных речей. Только его руки, снимающие его боль, и его молчаливое присутствие, признающее его право на эту заботу.
Когда боль наконец отступила, сменившись глухой, терпимой тяжестью, Чимин убрал руки. Он не стал задерживаться. Он поднялся, посмотрел на Юнги — того, кто сидел с закрытыми глазами, с выражением долгожданного облегчения на лице, — и вышел так же бесшумно, как и появился.
Юнги остался сидеть в тишине. На его спине всё ещё горели следы от тех рук. И он понимал. Война закончилась. Началось нечто другое. Не владение и не подчинение. А странный, болезненный, молчаливый союз двух половинок, которые, даже сражаясь не на жизнь, а на смерть, не могли существовать друг без друга. И эта мысль была одновременно и ужасной, и единственно верной.
***
Неделю спустя. Вечерние занятия по тактике.
Юнги уже обходился без трости, но в его движениях все еще читалась осторожность, а глубокие вдохи давались с видимым усилием. Он руководил занятием, расставляя солдат на условной карте местности. Его голос, привыкший командовать, был ровным, но тише обычного.
Чимин находился в группе, отрабатывающей маневр прикрытия. По сценарию, его «отряд» попал в засаду и должен был отходить. В какой-то момент, отступая, он оказался спиной к Юнги, который наблюдал за упражнением. Чимин резко развернулся, имитируя огонь прикрытия, и его локоть с силой пришелся по спине майора, как раз по области раны.
Юнги не вскрикнул. Он лишь резко выдохнул, воздух со свистом вышел из его легких, а лицо мгновенно побелело. Он инстинктивно схватился за спину, и на секунду его тело согнулось от мучительной, молниеносной боли.
Все замерли. Сержант, руководивший упражнением, застыл с открытым ртом.
Но самым шокирующим было поведение Чимина. Он не извинился, не застыл в испуге. Он бросил макет оружия на землю. Звук удара пластика об асфальт прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Его лицо исказила не просто ярость, а настоящая, первобытная ярость, направленная не на Юнги, а на самого себя. Он смотрел на свою собственную руку, на локоть, который нанес удар, с таким отвращением, будто это была не часть его тела, а нечто отдельное, совершившее чудовищную ошибку.
Он шагнул к Юнги, но не для того, чтобы помочь. Его руки сжались в бессильных кулаках. Он был абсолютно бледен.
— Почему ты не отошел? — его голос был низким, сдавленным шепотом, но его слышали все в радиусе десяти метров. — Почтобы ты всегда на линии огня?!
Это не было упреком. Это был крик души, полный отчаяния и неподдельного ужаса. В его глазах читалось: «Я едва не потерял тебя тогда, а сейчас сам причинил тебе боль».
Юнги, все еще борясь с болью, выпрямился. Его пальцы впились в ткань формы над раной.
— Успокойся, рядовой, — произнес он тихо, но властно, возвращая ситуацию в рамки устава. — Продолжайте занятие. Ничего страшного не произошло. Несчастный случай.
Но его взгляд, встретившийся с взглядом Чимина, говорил о другом. В нем не было гнева. Было понимание. И что-то вроде горькой нежности. Он видел, как Чимин разрушается из-за этой случайности, и это зрелище было для него важнее собственной боли.
***
Пустой класс для занятий. Момент после инцидента.
Чимин стоял у окна, сжимая раму до побеления костяшек. Дверь открылась, и вошел Юнги. Он закрыл дверь.
— Ты не должен был так реагировать при всех, — сказал Юнги без предисловий. — Солдаты видели.
— А что я должен был делать? — Чимин резко обернулся. Его глаза горели. — Улыбаться? Стоять смирно? Ты… — он сглотнул, не в силах подобрать слов.
В этот момент дверь с силой распахнулась, ударившись о стену. В проеме, запыхавшийся, с лицом, искаженным яростью, стоял лейтенант Тэхён.
— Ты! — он направился к Чимину, не обращая внимания на брата. — Ублюдок! Я всё видел! Ты ударил его! Специально!
Он грубо схватил Чимина за воротник формы, прижав его к стене.
— Я тебе говорил, держаться от него подальше! Он чуть не умер, а ты… ты продолжаешь своё!
Чимин, всё ещё охваченный собственной яростью и отчаянием, не стал оправдываться. Он лишь с ненавистью смотрел на Тэхёна, его тело напряглось, готовое дать отпор.
— Я с тобой не закончил! — прошипел Тэхён, занося кулак.
— Лейтенант! — голос Юнги прозвучал не громко, но с такой ледяной, беспрекословной властью, что Тэхён замер на месте. Юнги встал между ними, его спина, всего минуту назад согнутая от боли, теперь была прямой. Он смотрел на брата, и в его глазах не было ни благодарности, ни просьбы. Был приказ.
— Прекрати. Немедленно. Это не твоё дело.
— Не моё дело? — Тэхён с недоверием уставился на него. — Он причинил тебе боль! Я…
— Я сказал, прекрати, — повторил Юнги, и его тихий голос был опаснее любого крика. — Инцидент исчерпан. Рядовой Пак не виноват. Это была случайность на тренировочном упражнении. Всё.
Тэхён медленно разжал пальцы, отпуская Чимина. Он смотрел то на брата, то на Чимина, который молча отряхивал мятую форму, и в его глазах читалось полное непонимание и растущая горечь.
— Хорошо, — прошипел он, отступая к двери. — Я понял. Я больше не лезу в ваши… больные игры. Разбирайтесь сами.
Он вышел, хлопнув дверью. Грохот эхом отозвался в напряжённой тишине класса.
Юнги повернулся к Чимину. Напряжение с его лица ушло, сменившись усталостью.
— Вот видишь, — тихо сказал он. — Теперь ты понимаешь? Ты не просто причиняешь боль мне. Ты вбиваешь клин между мной и моей семьёй. Между мной и всем, что у меня было до тебя.
Чимин молчал. Он смотрел на дверь, за которой ушёл Тэхён, а потом на Юнги. Впервые он ясно увидел всю цену их связи. Это была не только его и Юнги. Это была война со всем миром.
— Я знаю, — наконец выдохнул он. Его собственная ярость угасла, оставив после себя лишь тяжёлую, горькую ответственность. — И мне всё равно. Пусть весь мир пойдёт к чёрту.
Юнги слабо улыбнулся, и в этой улыбке была бездна печали и принятия.
— Тогда мы с тобой одной крови, Пак Чимин, — прошептал он. — Потому что я чувствую точно так же.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________