| 40 глава |
Кабинет начальника части. На следующий день.
Майор Мин Юнги стоял по стойке "смирно" перед массивным столом генерала Пак. Его форма была безупречной, но всё в нём выдавало невероятное усилие: неестественно прямой позвоночник, впившиеся в швы брюк побелевшие пальцы и глубокий, чуть сдавленный вдох, который он пытался заглушить, прежде чем заговорить. Генерал смотрел на него, не скрывая оценки в своём взгляде.
— Встать вольно, майор, — генерал отложил в сторону папку с личным делом рядового Пака Чимина. — Рад видеть вас на ногах. Хотя, полагаю, стоило бы ещё соблюдать постельный режим. Героический поступок. Глупый, безрассудный, но героический.
— Спасибо, товарищ генерал, — кивнул Юнги, с трудом скрывая гримасу, когда мышцы спины ответили на движение резкой болью.
— Однако, — генерал сложил руки на столе, — ваш героизм создал... оперативные сложности. Психологическая атмосфера в подразделении, где служит рядовой Пак, накалена. Его присутствие там — постоянный раздражитель. Перевод — единственное разумное решение для сохранения дисциплины.
Юнги не дрогнул, но его рука непроизвольно сжалась в пустом пространстве, будто ища опору, которой не было.
— С разрешения товарища генерала, я считаю иначе.
Генерал поднял бровь. Он привык к дисциплине, и такое прямое несогласие, даже выраженное в уставных рамках, было редкостью.
— Обоснуйте, — сухо сказал он.
— Рядовой Пак — один из лучших бойцов в роте, — начал Юнги, его голос был ровным, но лёгкая одышка пробивалась сквозь слова, выдавая напряжение. — Его показатели на стрельбах, в физической подготовке и тактике находятся на верхней границе шкалы. Его перевод — это потеря качественного кадрового ресурса для части.
— Кадровый ресурс, который едва не стал причиной гибели офицера, — парировал генерал.
— Причиной гибели офицера стало нарушение техники безопасности рядовым Каном, — чётко поправил Юнги, ещё один короткий, прерывистый вдох встряхнул его плечи.— Рядовой Пак является здесь пострадавшей стороной. Наказывать его переводом — значит поощрять слухи и сплетни, придавая им статус реальной причины. Это создаст опасный прецедент.
Он сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух и прогнать туман боли, застилавший глаза, давая генералу обдумать его слова.
— Кроме того, — продолжил Юнги, и здесь в его голосе впервые прозвучали личные ноты, — я, как офицер, получивший ранение при исполнении обязанностей, считаю, что имею моральное право на определённые... кадровые пожелания в отношении своего подразделения. Мне будет психологически проще вернуться в строй, зная, что ситуация стабилизирована, а не просто "вывезена" за пределы части. Я прошу оставить рядового Пака в моём подразделении. Я лично ручаюсь за его дальнейшее поведение и интеграцию в коллектив.
Генерал смотрел на него долгим, пристальным взглядом. Он видел не просто офицера. Он видел бледное, осунувшееся лицо, твёрдую линию сжатых губ и непоколебимую волю в глазах, сияющую сквозь пелену физического страдания.
— Вы понимаете, какие слухи это может породить, майор? — тихо спросил генерал. — Ваша... чрезмерная забота о рядовом.
— Я понимаю, товарищ генерал, — Юнги выдержал его взгляд без колебаний, хотя его ноги уже предательски подрагивали от напряжения. — Но я также понимаю, что лучший способ развеять слухи — это не бегство, а демонстрация нормальных, уставных отношений.
В кабинете повисла тишина. Генерал откинулся на спинку кресла.
— Вы играете в опасную игру, майор Мин.
— Я защищаю интересы вверенной мне части, товарищ генерал, — безупречно ответил Юнги, чувствуя, как холодный пот выступает у него на спине.
Генерал снова взял в руки папку Чимина.
— Хорошо. Приказ о переводе будет отозван. Рядовой Пак остаётся. Но, майор... — его голос стал твёрдым, как сталь, — если я замечу малейший намёк на что-то, выходящее за рамки устава, последствия будут самыми суровыми. Для вас обоих. Ясно?
— Совершенно ясно, товарищ генерал. Благодарю за доверие.
Отдав честь, Юнги развернулся и, сделав невероятное усилие, чтобы его шаг был твёрдым, вышел из кабинета. Как только дверь закрылась, он прислонился к стене, позволив телу на мгновение обмякнуть, и сделал несколько глубоких, болезненных вдохов. Первый бой был выигран. Ценой почти всех его сил.
Вечер. Казарма.
Чимину вручили новый приказ: "В связи с оперативной необходимостью и рапортом майора Мина, приказ о переводе рядового Пака Чимина в 217-ю часть — отменён".
Он стоял с этим листком бумаги в руках, не веря своим глазам. Он слышал шаги — нечёткие, с приглушённым стуком. Поднял голову. В проёме двери казармы, в вечерних сумерках, стоял Юнги. Он тяжело опирался на трость, его лицо было искажено не только решимостью, но и физическим страданием. Глубокие тени под глазами, влажный лоб и прерывистое, хриплое дыхание, которое он не в силах был скрыть, выдавали всю остроту боли.
Они молча смотрели друг на друга через расстояние, заполненное звуками казарменной жизни.
"Я сказал, что не позволю",— словно говорил взгляд Юнги, сияющий сквозь боль.
Чимин медленно опустил приказ. Он не стал подходить. Не сказал ни слова. Он просто смотрел, и впервые за долгое время в его душе не было места для манипуляций или расчёта. Был только шок, смешанный с чем-то острым и щемящим, перед титанической силой воли этого человека, который, едва держась на ногах, пришёл сюда, чтобы своим видом доказать — его слова не пустой звук.
Юнги развернулся и, ковыляя, опираясь на трость, ушёл, каждый его шаг давался с усилием, но был неотвратим.
Чимин остался один. Он был пленником. Но не своих хитросплетений. А железной воли майора Мин Юнги, который, буквально разрываясь от боли, вырвал его у системы. И самое пугающее было то, что Чимину не хотелось сопротивляться.
***
Ночь. Комната Юнги.
Вернувшись к себе, Юнги с трудом добрался до кровати. Волна боли и истощения накрыла его с такой силой, что он просто рухнул на матрас, не в силах даже снять китель. Дыхание было тяжёлым и хриплым, в ушах стоял звон. Он лежал в темноте, прислушиваясь к собственному телу — к ноющей, раскалённой ране на спине, к дрожи в ослабевших мышцах.
Но сквозь физическое страдание пробивалось странное, горькое торжество. Он сделал это. Он переиграл систему. Он бросил вызов генералу и выстоял. И он удержал своего демона при себе. Мысль о том, что Чимин останется, была единственным бальзамом, который хоть как-то смягчал адскую боль.
Он вспомнил взгляд Чимина в дверном проёме казармы — не расчётливый, не насмешливый, а потрясённый, почти разбитый. И это зрелище было слаще любой мести. Юнги сомкнул веки, позволив этой картине убаюкать себя, пока он медленно погружался в беспокойный, болезненный сон.
Утро. Плац.
На следующее утро Чимин стоял в строю, как и всегда. Но всё было иначе. Он чувствовал на себе взгляды — не только ненавидящие, как у немногих оставшихся сторонников Кана, но и любопытные, оценивающие. Слух о том, что майор лично отстоял его перед генералом, уже разнёсся по части со скоростью лесного пожара.
И тогда он увидел его.
Майор Мин Юнги появился на плацу. Он шёл медленно, опираясь на трость, его лицо было бледным и напряжённым, но он был в форме. Он не смотрел в сторону Чимина, отдавая распоряжения сержанту. Но его присутствие здесь, так скоро после ранения, было громче любого объявления. Это был сигнал для всех:
«Я вернулся. И всё остаётся под моим контролем. Включая рядового Пака».
Чимин наблюдал за ним, чувствуя, как в груди закипает странная, незнакомая смесь чувств. Ярость от того, что его так публично «пометили». Неловкость от всеобщего внимания. Но под всем этим — тлеющий уголёк чего-то тёплого и опасного. Признательности? Нет, слишком простое слово. Это было что-то вроде… признания равного. Охотник уважал добычу, которая оказалась достаточно сильна, чтобы сама стать охотником.
***
День. Уединённый уголок за складом.
Чимин ждал. Он знал, что Юнги найдёт его. Так и произошло. Шаги, сопровождаемые стуком трости, приблизились. Юнги остановился в паре метров от него, его грудь тяжело вздымалась от усилия пройти это расстояние.
Они молчали, измеряя друг друга взглядами. Боль и воля против шока и зарождающегося уважения.
— Ты не должен был выходить, — наконец произнёс Чимин. Его голос был лишён привычных сладких ноток, он звучал плоско и даже грубовато. — Ты едва стоишь.
— А ты не должен был смотреть на меня тогда такими глазами, — тихо ответил Юнги. В его словах не было упрёка, лишь констатация факта, который всё изменил.
— Какими глазами? — Чимин снова почувствовал приступ той самой, незнакомой слабости.
— Испуганными, — Юнги сделал шаг вперёд, превозмогая боль. — Ты боялся меня потерять. Впервые я увидел в тебе не хищника. А человека.
Чимин застыл. Эта простая фраза ранила его больнее любого ножа. Она срывала с него все маски, обнажая ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывал.
— Ты сошёл с ума, майор, — выдохнул он, отступая на шаг. — Ты рискуешь всем. Карьерой. Репутацией. Всей своей жизнью. Ради чего?
Юнги снова шагнул вперёд, теперь они стояли почти вплотную. Его дыхание, тёплое и неровное, касалось кожи Чимина. Внезапно, прежде чем Чимин успел среагировать, Юнги отпустил трость. Она с глухим стуком упала на землю. Его рука дрожала, когда он поднял её и коснулся пальцами щеки Чимина. В его глазах не было ни ярости, ни требования. Лишь бездонная, оголённая тоска.
— Ради этого, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я думал о тебе. Все это время. В больнице, под капельницами, в полудреме... в голове был только ты.
И прежде чем Чимин смог что-то понять или сказать, Юнги потянул его к себе. Его поцелуй был не таким, как в прошлый раз — не яростным и разрушительным. Он был медленным, глубоким, почти благоговейным. В нём не было страсти, рождённой от гнева. В нём была большая, всепоглощающая нежность, смешанная с отчаянием человека, который чуть не потерял самое важное и теперь, задыхаясь, пытался вдохнуть это обратно. Это был поцелуй-вопль, поцелуй-мольба и поцелуй-утверждение всего сразу.
Юнги целовал его так, словно пытался вдохнуть в него свою душу, передать всю ту боль, тоску и ту непреложную истину, что выстрадал за эти дни: он был готов на всё. На боль, на риск, на позор. Лишь бы этот человек, этот ядовитый, прекрасный демон, оставался с ним.
Он оторвался, тяжело дыша, его тело дрожало от боли и переполняющих чувств. Он смотрел на ошеломлённого Чимина, не скрывая слёз, навернувшихся на глаза.
— Ты спросил, ради чего? — его голос был хриплым шёпотом. — Ради того, чтобы иметь право целовать тебя вот так. Чтобы знать, что ты здесь. Что ты дышишь. И что ты… мой. По-настоящему.
Он наклонился, с трудом поднял трость и, не оглядываясь, пошёл прочь.
Чимин остался стоять, парализованный. Воздух выходил из его лёгких медленно, будто против его воли. Он чувствовал вкус Юнги на своих губах — вкус слёз, лекарств и чего-то горько-сладкого, чего он не мог определить. Он не сказал в ответ ни слова. Не было необходимости. Его собственная тишина была красноречивее любых признаний. Он просто смотрел вслед удаляющейся, хрупкой и несгибаемой фигуре, и внутри него, в самой глубине, где когда-то царили лишь холод и расчёт, что-то окончательно и бесповоротно сломалось, освобождая место чему-то новому, тёплому и пугающе настоящему.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________